Однако майор, улыбнувшись, дал честное слово, что опасаться нечего, и это успокоило женщин.
Полковник Фирон отправился к своим солдатам, чтобы поддерживать их дух, а майор вернулся туда, где шла борьба с огнем.
За время его отсутствия положение значительно ухудшилось: вслед за легким голубоватым пламенем водки, еще оставлявшим возможность справиться с бедствием, из четырех люков повалили огромные клубы густого дыма, обволакивая весь корабль.
Одновременно по палубе распространился сильный запах смолы.
Майор спросил капитана Кобба о произошедших изменениях, и тот ответил ему:
— Огонь перекинулся из винного трюма в такелажный отсек.
— Значит, мы погибли? — промолвил майор.
— Да, — просто ответил капитан.
И тут же громким голосом, свидетельствующим о серьезности нависшей опасности, он скомандовал:
— Пробейте в первой и второй палубах отверстия для воды, отдрайте люки, откройте порты нижней батареи — пусть вода хлынет со всех сторон.
Команда стала поспешно исполнять приказ; между тем несколько солдат, одна женщина и некоторые дети погибли, безуспешно пытаясь добраться до верхней палубы.
Спускаясь в нижнюю батарею, чтобы открыть порты, полковник Фирон, капитан Брей и еще два или три офицера 31-го пехотного полка увидели одного из боцманов, еле стоящего на ногах, готового упасть, обессиленного, теряющего сознание.
Боцман только что наткнулся на трупы людей, задохнувшихся от дыма, и сам чуть было не стал его жертвой.
Действительно, дым, вырывавшийся из трюма, стал таким едким и густым, что офицеры, войдя в твиндек, тут же начали задыхаться и едва смогли продержаться там то время, которое было необходимо, чтобы выполнить приказ капитана Кобба.
Тем не менее им это удалось, и море яростно ворвалось в открытые ему отверстия, ломая перегородки и расшвыривая, словно пробковые затычки, самые тяжелые и наиболее надежно закрепленные ящики.
Это было страшное зрелище, и все же зрителям оно доставило определенную радость, поскольку они хотели верить, что в этом крайнем средстве заключено их спасение.
Стоя по колено в воде, офицеры подбадривали друг друга такими резкими, пронзительными голосами, что было понятно: даже тот, кто кричит другим «Надейтесь!», сам уже больше ни на что не надеется.
Однако эта огромная лавина воды, хлынувшая в трюм, если и не погасила пожар, то хотя бы укротила его все возраставшую ярость; но, по мере того как опасность взлететь на воздух уменьшалась, риск пойти ко дну возрастал: корабль заметно потяжелел и опустился на несколько футов.
Оставалось лишь выбрать вид смерти, и обреченные предпочли тот, который давал отсрочку.
Офицеры бросились к портам и с большим трудом закрыли их; затем они задраили люки, чтобы отрезать воздуху доступ в глубь трюма, и стали ждать, ибо у них оставался еще час или два времени.
Те, кто заливал судно водой, поднялись на палубу, огляделись вокруг, и глазам их представилась сначала в общем, а затем во всех подробностях ужасная и вместе с тем величественная картина.
Верхнюю палубу заполняли от шестисот до семисот человек: моряки, солдаты, пассажиры — мужчины, женщины, дети.
Несколько женщин, страдавших морской болезнью, узнав о грозящей им страшной опасности, поднялись со своих коек и, похожие на привидения в тусклом мраке ночи, озаряемом блеском молний, под раскаты грома бродили по палубе и звали отцов, братьев, мужей.
Движимые инстинктом, эти семь сотен людей не стали жаться друг к другу, а разделились на группы: сильные с сильными, слабые со слабыми.
Между этими группами оставались проходы, позволявшие перемещаться по палубе.
Самые решительные из моряков и солдат — они образовывали наименее многочисленную группу — расположились прямо над пороховым погребом, чтобы при взрыве первыми взлететь на воздух и сразу покончить со всеми страданиями.
Одни из собравшихся на палубе ожидали своей участи с молчаливой покорностью или тупым безразличием.
Другие, ломая руки, выкрикивая бессвязные слова, предавались безумному отчаянию.
Третьи, стоя на коленях и обливаясь слезами, молили Всевышнего о милосердии.
Некоторые жены и дети солдат в поисках убежища собрались в кают-компании на верхней палубе и молились вместе с офицерскими женами и пассажирами. В числе этих женщин были те, что благодаря своему необычайному спокойствию казались ангелами, посланными Господом, чтобы подготовить к смерти человеческие существа, у кого Бог всегда имеет право отобрать жизнь, которую он им даровал.
Среди всей этой тревоги несколько бедных детей, не ведая об опасности и не замечая ничего вокруг, либо играли в своих кроватях, либо задавали вопросы, показывающие, что Господь скрыл от их ангельской невинности даже видимость опасности.
Однако другие чувствовали себя иначе.
К майору Мак-Грегору подошел молодой пассажир.
— Майор, — спросил он, — как, по-вашему, обстоят дела?
— Сударь, — ответил майор, — будем готовы упокоиться в лоне Господнем уже этой ночью.
Молодой человек с печальным видом поклонился, пожал ему руку и сказал:
