12-го апреля произошло важное событие, всколыхнувшее жизнь обитателей Бункера: скончался американский президент Рузвельт, верный союзник Сталина и заклятый его, Гитлера, враг.
В тот день Геббельс примчался в Бункер с гороскопом фюрера, составленным еще в 1930 году и хранившимся у Гиммлера.
Согласно гороскопу, после поражений в начале 1945 года, должен был наступить, в апреле, перелом в военных действиях, которые закончатся полной победой Германии.
Выслушав своего министра, Гитлер улыбнулся — впервые за последние недели.
— Итак, — сказал он, — союзнички вскоре начнут в упор расстреливать друг друга?
Геббельс сиял. Он отвечал:
— Да, столкновение неизбежно!
В тот вечер Бункер бурлил как пчелиный улей, празднуя смерть врага. Геббельс подогревал всеобщий психоз огненными тирадами.
А Гитлер? Он сидел у себя на походном стуле перед портретом Фридриха и… вспоминал:
Какая и вправду изумительная аналогия: 1762-й год; великий прусский король, потерпев поражение, дает последний отпор врагам в крепости Бреслау. Отсюда же он пишет свое знаменитое письмо маркизу д’ Аржансону. Все, казалось, кончено и помощи ждать неоткуда.
Но вот, неожиданно умирает русская императрица Елизавета. На трон вступает Петр III, друг Пруссии. Союз России с Австрией и Саксонией расторгнут. Король спасен!
Гороскоп… Смерть Рузвельта… Фридрих Великий… Все это, конечно, выходило за пределы рассудочных суждений, но в обстановке, какая сложилась в тот критический момент, только иллюзия могла хоть частично рассеять сгустившийся мрак подземелья.
Не раз в последовавшие часы бесшумно проникали в кабинет к фюреру тени Миша, Геббельса и Бормана. Входили и так же бесшумно исчезали. Ночное совещание не состоялось. Гитлер неподвижно просидел до утра перед портретом, не отрывая остекленевшего взгляда от своего кумира.
Увы, дальнейшие события не подтвердили оптимистических предвидений гороскопа.
На другой день пала Вена. Еще через несколько дней Красная Армия стояла у Франкфурта на Одере.
А англо-американцы застыли неподвижно на Эльбе. Ставка на их конфронтацию с красными оказалась, таким образом, битой. Ничто больше не могло спасти Рейх.
Вечером 15-го апреля Гитлер поднялся наверх, к своей возлюбленной.
Только что началась очередная воздушная бомбежка, и верхний бункер дрожал как от землетрясения.
— Мне будет спокойней, если ты вернешься в Берхтесгаден, — сказал он ей.
Ева Браун отвечала:
— Я останусь с тобой.
Он, конечно, и не ожидал иного ответа.
— Ты знаешь, что это значит? — спросил он.
— Знаю.
— Мне придется сойти со сцены до конца действия.
— Я сойду вместе с тобой.
Гитлер прошелся по комнате и опустился в кресло. Подперев голову руками, он смотрел в пол, прислушиваясь к гулу от взрывов. Затем он сказал:
— Помни, что это твое решение, а не мое. Но если ты раздумаешь…
Но она уже была рядом. Опустившись на пол, она обхватила его колени. Она сказала:
— Впервые я запрещаю тебе говорить дальше!
Он усмехнулся, но ничего не ответил.
В тот же вечер Ева перебралась в нижнее помещение.
Гитлер взглянул на часы: двенадцать. В час — совещание, а еще нужно одеться. Он протянул руку и нажал кнопку на столе. В последнее время ему при утреннем туалете обычно помогал Арндт, двадцатилетний солдат, вернувшийся с фронта после тяжелого ранения. Но его еще накануне отправили в Берхтесгаден.
Поэтому на зов фюрера отозвался Миш; уже через несколько секунд он стоял в дверях кабинета.
Гитлер молча повернулся и направился к себе в спальню. Миш последовал за ним.
Без посторонней помощи Гитлер уже не мог одеться. Только в лежачем положении удавалось натянуть брюки, а затем носки и мягкие новые ботинки. После этого Миш осторожно поднимал своего господина и усаживал боком на стул. Дальнейшая фаза облачения была не легче. Левая рука никак не попадала в рукав френча, а попав, нередко застревала, согнувшись, в подкладке. Да и другая вела себя капризно, устремляясь на помощь к первой. Миш терпеливо, как больничная нянька, возился над скрюченной фигурой, невозмутимо выслушивая раздраженное брюзжание человека, никак не соглашающегося примириться со своей инвалидностью.
Когда оба рукава были заполнены, Гитлер поднялся и, опершись на спинку кресла, подождал пока Миш застегнет на все пуговицы его обычное обмундирование: черные брюки и серый, военного покроя, френч.
Последний не блистал свежестью: на нем проступали два пятна, посаженные вчера за ужином. Гитлер их и сам заметил раньше, но сейчас, когда Миш захотел их подчистить, он недовольно буркнул:
— Не надо!
Отказался он и от бритья, рассчитывая побриться к вечеру.
— Передайте генералу Кребсу, что совещание состоится в Малом зале конференций, — коротко обронил он.
Малый зал меньше всего походил на зал — 20 футов на 17, с таким же низким потолком. Тот факт, что он был избран, указывал на то, что совещание будет ограниченным как по составу, так и в отношении поставленных на обсуждение вопросов.
