Она и вечером не выходит. Бабушка всегда хотела, чтобы она уже засветло была дома.
А зимой?
Сейчас же не зима.
Но с тех пор как умерла бабушка, она стала взрослее.
Но бабушка и сейчас этого хочет. Она боится за нее. В последние дни еще больше.
- Из-за меня?
Мы спустились по лестнице, прошли мимо пустых ларьков бывшего рынка и подошли к Совиным мельницам.
- Не из-за тебя, из-за меня.
Мы оперлись на каменную оградку над озером. Вода была низкая и тихая. На потемневшей глади резвилась стайка уточек. Пахло тлеющими каштанами.
Она сказала: - Сегодня мне приснилось, что он пришел ко мне и стал плакать. Просил, чтобы я не покидала его. А ты сидел тут же и улыбался. Я хотела сказать, чтобы ты ушел, но не могла пошевелить губами. Потом я заметила, что там сидит и бабушка. Я ждала, что она посоветует, как мне быть, но она молчала, точно не могла разжать губ. Когда проснулась, я стала просить ее прийти ко мне и шепнуть хоть одно слово: да или нет, но она молчала. Наверное, она на меня сердится.
- Или думает, что ты уже взрослая! Что должна решать сама!
- Да, - подтвердила она, - я так и поняла. Что она уже больше никогда не появится. Что я должна сама... Я решила. Потому и пришла так поздно, не хотела прийти до того, как приму решение. - Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как ее губы жадно вобрали мои.
Я отчетливо осознавал, что испытываю почти победоносное удовлетворение. Но в то же время и какие-то отзвуки неудовольствия: ведь решила-то она без меня, даже не сочла нужным спросить моего согласия. Ощутил я и страх перед той фатальной серьезностью, с какой она вверяется мне.
В поцелуе она словно сосредоточила всю любовь, все свое страстное существо, словно в следующее мгновение собралась умереть, отдаться на произвол крыльев, которые не удержат ее, и упасть в пропасть. Вдруг она отстранилась от меня.
- Мы больше не встретимся! - Ее голос показался мне болезненно-строгим. Если бы мы снова встретились, я не вынесла бы! Прошу, пойми меня!
- Но мне казалось... - попытался я возразить.- Мы говорили, что нам хорошо вместе... Мне казалось, - меня вдруг окатила волна жалости к самому себе, что наконец я нашел близкого человека.
До нас доходил едва уловимый свет далекого фонаря, и все-таки мне удалось разглядеть слезы в ее глазах.
- Может, когда-нибудь, спустя время, - сказала она. - Я никогда тебя не забуду, никогда.
Я молчал. Через каменную ограду я смотрел на гладь реки, в которой качалось круглое отражение луны. Вокруг меня и во мне разливалась тишина. И вдруг у моих ног что-то тяжело шлепнулось. Прошло мгновение, прежде чем я понял, что это она. Она лежала навзничь, руки раскиданы, глаза закрыты, у рта белела вспененная слюна. Я нагнулся, попробовал поднять ее голову. Меня оглушило ужасное предчувствие. Я взывал к смерти, и она пришла. Но что делать?
Она громко вздохнула и открыла глаза.
- Что с тобой, что с тобой?
Она села и в удивлении осмотрелась. Я помог ей встать.
- Не знаю, что со мной. Я упала? - Она оперлась на меня.
- Пойдем домой, ты переутомилась!
- Мне уже хорошо, дорогой, прости меня! - Она судорожно сжимала мою руку. - Поверь, я не могу иначе. Разве ты поступил бы по-другому? Располовинить душу невозможно.
Я подвел ее к ближайшей скамейке, но, видимо, держал ее недостаточно осторожно - когда она снова стала падать, я не успел подхватить ее, разве чуть замедлил падение.
На этот раз она оставалась неподвижной дольше, я не мог определить, сколько это продолжалось точно, но к нам уже начали сбегаться люди.
Наконец она очнулась, какой-то незнакомец помог мне поднять ее и вызвать такси.
В больнице приняли ее без проволочек. Мне разрешили подождать на белой скамье в полутемном коридоре.
Через полчаса она вернулась, рассеянно улыбаясь. Ничего особенного, она просто немного переутомилась, ей сделали укол, теперь все в порядке. Я снова нашел такси, по дороге мы оба молчали, казалось, она спит. Ее лицо в мерцающем свете уличных фонарей было призрачно-бледным. На нем остро торчал нос, будто клюв мертвой птицы. Я не смог, хотя и силился, подавить отвращение. Я словно еще слышал хрипящий звук, что рвался изо рта, видел пену, облепившую бескровные губы. С внезапным облегчением я осознал, что это чужая девушка, что она принадлежит не мне и я - не ей. К счастью, мы оба вовремя поняли это, она сама, признав это, все решила, а я лишь подчинился ее решению.
На следующий вечер у нас появился Ота. Позвонил, подождал, пока мама позвала меня, и, не отвечая на приветствие, сказал:
- Она хочет поговорить с тобой. Я подожду внизу!
Я подумал, она умирает, и меня обуял ужас. Быстро переодевшись, я выбежал на улицу. Он ждал, прислонившись к стволу акации.
- Как она? - выдохнул я.
Не отвечая, он лишь сделал мне знак следовать за ним.
Мы шли улочкой, по которой в последние дни я провожал ее. Сколько раз, собственно? Все было так быстротечно - и говорить об этом не стоит. Однако много ли времени нужно для того, чтобы человек ступил на карниз и отдался на произвол крыльев, которые не смогут его удержать?
