Дел у станка немного: стой да стружку крючком вытаскивай, как-никак шесть шпинделей крутятся одновременно, и если эта дымящаяся гора очень уж вырастет, то станок примется мять стружку, жевать, в конце концов какой-нибудь шпиндель захватит ее, раскрутит - и один бог знает, куда зашвырнет. Так что стружку все время надо убирать, бросать за спину, а когда соберется большая груда, собирать вилами и заталкивать в железные бочки, которые потом увезут в дробильню. Иногда надо измерить какую-нибудь деталь штангенциркулем, но этим в основном хиляк Тоот занимается, он наладчик. Когда подходит к концу заготовка, вставляешь новую, тут побыстрей надо, но от этого еще никто не надорвался. Иной раз случается: вырвет станок трехметровую заготовку из-под кожуха да крутанет ее в воздухе, тут не важно, кто окажется на дороге - все равно от него мало что останется. А то еще отщепит резец чешуйку, с ноготь величиной, или даже искру одну высечет, и та, словно молния крохотная, метнется и моментально прожжет все, что попадет на пути: одежду, глаз, кожу. Это, как объясняют, дефект материала. Каждый у них в мастерской носит какую-нибудь отметину, Дюла - на лбу и на груди, с левой стороны. Кто ослепнет, тот уже сюда не возвращается. Есть, правда, очки защитные, но никто их не носит: за пару минут заволакивает их жирным масляным паром, ничего через них не видать, так что - зачем они нужны?
А вообще тут, в подвале, место хорошее: зимой тепло, и начальство не очень шастает, за костюмчик боится. Если явятся какие-нибудь высокие посетители, в галстуках, то и они - постоят у входа, над лестницей, поздороваются, повернутся - и нет их. Оттуда, сверху, если что и видно, то только маслянистое облако в желтом полумраке, да нервно дергающиеся, стучащие станки, да грязные, как черти, устало слоняющиеся люди. Оробевшие группы школьников спускаются аж до нижних ступенек, дальше - нет, и там им взрослые что-то объясняют; наверное, что-нибудь в таком роде, мол, вот, дети, так выглядит ад, видите? Один человек обслуживает по два станка, но бывает, что только один, если мало работы, а то и вообще ни одного; тогда мастер половину рабочих отсылает в отпуск, потом еще часть, но двое-трое должны оставаться всегда, даже если работы совсем нет. Поэтому и зарплата становится иногда непонятной, но до сих пор в основном обходилось; сначала были, конечно, всякие споры, шум, но в конце концов все присмирели; нынче ты рад, если у тебя вообще хоть какое-то место есть.
Сейчас работы как раз много, крутишься от гудка до гудка, мечешься от одного станка к другому; они стоят напротив друг друга, а пролетарий - между ними. Дюла помнит, в свое время их мастер, принимая на работу Арпи Киша, спросил, умеет ли тот танцевать вальс. Арпи, маленький, с детским лицом, улыбнулся, да, говорит, умею вроде. А ну покажи, не отстает мастер. Арпи смеется. Показывай, кричит на него мастер, думаешь, я шучу, что ли? Берет его за плечи, и они, прямо в конторке, делают несколько кругов. Ладно, отпускает наконец мастер парня, сойдет, хотя надо еще немного потренироваться. Завтра можешь приходить и вальсировать. С тех пор Арпи и вальсирует между станками, и на шее у него уже есть большой, продолговатый шрам от ожога: поздно заметил ползущую к нему змею стружки. Дюла вальсирует рядом с ним. Друг друга они хорошо понимают; когда одному надо уйти, другой присмотрит и за его станками. С Секеем, другим соседом, они тоже ладят, но с Арпи все-таки чуть-чуть лучше; Секей немного воображает; а может, кто-то когда-то сказал это про него, да так оно к нему и прилипло. Что ж, у каждого какой-нибудь недостаток найдется. Арпи Киш, например, каждой бочке затычка, ни секунды не постоит на месте, все обо всех знает, а так посмотришь - он вроде и не отходит от своих станков. Иной раз хлопнет ладонью по станку Дюлы, поет, насвистывает, хотя ничего не слыхать, конечно, а то во всю глотку орет что-нибудь, новости сообщает, хохочет. С ним и время быстрее идет. С Арпи Кишем еще потому хорошо работать, что он всегда присмотрит, чтобы все было в порядке, пока Дюла бегает к Нелли, в комплектовочную.
