Целую вечность Гришка тарабанит в Яшкину дверь. Гришка слышит, как Яшка шаркает по коридору, как он дышит за дверью. Но двери не открывает. Последнее время Яшка стал осторожен. Старухи соседки явно злоумышляют против него. По ночам они шушукаются под Яшкиной дверью, а иногда даже у Яшки на кухне, куда, видимо, забираются по водосточной трубе. Забавы для восьмидесяти пятилетних старушек, прямо скажем, странные. Но Яшка странности этой упрямо не замечает. Он пытался отомстить старухам, забрасывая им на балкон пустые бутылки. Но старые ведьмы шушукались теперь у Яшки прямо в спальне. Наконец дверь открывается, и беззубый старикан в пижамных фланелевых штанах и рваном дождевике подозрительно осматривает Гришку. В руках у него бутылка водки, которую он, внимательно Гришку оглядев, тут же, не здороваясь, Гришке протягивает. Гришка смотрит на бутылку с сомнением. Сердце его вдруг замирает. Ненадолго. А потом пускается вскачь без всякого порядка и разумения. Гришка хочет нашарить в кармане таблетки, икает и пытается пристроиться на полу у Яшкиной двери. Яшка, на собственном организме изучивший целительные свойства обыкновенного медицинского спирта, сует Гришке бутылку. Гришка не раздумывает. Он вдруг понимает со всей отчетливостью, что раздумывать у него времени больше нет. Он делает здоровенный глоток и, громко икая, предлагает Яшке прокатиться до моря и обратно. Два дня. Не больше. Яшка, почесываясь, соглашается. Без особой радости. Ему не хочется тащиться к морю. Но и Гришке отказывать не хочется. А Гришка панически боится умереть по дороге. В одиночестве. И ему, кажется, больше некого просить поехать с ним к Фриделе. Он не знает ни одной души в целом городе, которая не попытается тут же упечь его обратно в одноместный этот склеп со всеми удобствами, где он будет задыхаться в стерильной чистоте, где встреча с банальным стрептококком — преступление, за которое увольняют половину мед персонала, где справлять нужду приходится на глазах у юных девиц, столь развращенных, что они бесцеремонно стягивают штаны с немолодого мужчины и даже не краснеют. Где он должен будет дожидаться, когда врачи, рассматривая бесконечные полотна электрокардиограмм его, отвернуться, наконец, и позволят спокойно ему умереть. Он не знает ни одной души в целом городе, которая не скажет, что это разумное решение, и что там о нем хорошо позаботятся. Ни одной души в целом городе, кроме этого вот беззубого старика, с которым последние лет десять он тайком выпивал в рюмочной на соседней улице. Яшка, кажется, единственный человек, которому насрать на его астму, кардиограммы, анализы мочи. Ему на собственную кардиограмму насрать, не то, что на Гришкину.
Таксист, увидев Яшку, присвистывает, включает кондиционер, брызгает из баллончика освежителя воздуха и требует тройную плату. Гришка не спорит. Машина мчит их по ночному городу. Гришке до мелочей знакомому городу. И город этот, торжественный и важный, как будто бы застывший в ожидании великого смотрителя, город этот вдруг теряет свои очертания, размягчается и проходит сквозь Гришку, сделавшись дрожащим фантомом. Незнакомого города. Водитель бубнит о том, как тяжело крутиться в большом городе, о том, что цены на бензин грабительские. Яшка храпит и нещадно воняет. Гришка чувствует дыхание города за своей спиной. И не понимает, что делал в этом чужом городе все эти годы. Еще меньше он понимает, что делает теперь. Семидесяти трех летний старик с тромбами в сердце, бутылкой водки и пьяницей под боком мчится он сквозь ночной незнакомый город.
В самолете стюардесса заботлива так чрезмерно, так часто поправляет Гришкин плед и предлагает воды, что Гришка начинает верить — с ним не все в порядке. Чтобы отвлечься, он пробует сосчитать пульс. На тридцати пяти сбивается и решает, что дело это пустое. Сердце то колотится как сумасшедшее, то вдруг останавливается. Ненадолго, конечно, но все равно неприятно. Как если бы сердцу этому вздумалось вдруг жить собственной своей жизнью, от Гришки независимой. И даже, можно сказать, Гришкиной жизни вопреки. Яшка дрыхнет. Гришка расталкивает его и заставляет выслушать десяток историй о любовных делишках Гришкиных родственников. О Гришкиной прабабке, редкой красавице, сбежавшей с цыганским бароном, о двоюродном брате, картежнике и шулере, соблазнившем дочь начальника жандармерии. Яшка зевает. Стюардесса каждые пять минут спрашивает, не понадобилось ли Гришке чего-нибудь. Каждое мгновение приближает Гришку к Фриделе.