Сюзанна белкой в замкнутом колесе вертелась, не прекращая поисков: полиция, социальные службы, частные детективы, адвокаты, полиция… Когда в третий раз попала к одной и той же социальной работнице, один глаз которой смотрел на правое, другой — на левое ухо несчастной подопечной так, что лицо Сюзанны находилось постоянно вне ее поля зрения, — не выдержала и, всегда сдержанная, суховатая и вежливая, разрыдалась и раскричалась не на шутку. Силы, время, деньги, много денег затянула в себя судебная воронка, прежде чем Сюзанна, выбившись из сил, постарев, заболев, потеряв работу, отыскала ребенка. Хорошо еще суд в конце концов разрешил ей видеться с сыном, «которого мать бросила с высокой температурой под дождем одного прямо на улице», а братья Коэны его чудом нашли, «потому что Бог, будь свято его имя, не оставил бедного мальчика тогда, когда родная мать его оставила, а сама уехала в Амстердам развлекаться. Там одни публичные дома и наркотики, у этих гоев. Так вот она… Какой отец умер? Нам об этом ничего не известно. А даже если и умер, это что, детей надо бросать? У нас в семье такого не принято. Просим оставить Давида в приюте, чтобы он мог учить Тору. У матери все равно нет средств его растить — ее уволили из-за прогулов. К тому же она не соблюдает субботу — соседи слышали, как по субботам она включает телевизор. Где Йоси? Ну, вам ведь известно — он в тюрьме, где же еще».
Социальная работница на запрос суда охарактеризовала Сюзанну как истеричную, лицемерную, имея в виду, наверное, ее излишнюю вежливость, и очень агрессивную женщину.
С Йосефом Бар Меция Сюзанна познакомилась случайно. Бар Меция был районным ухажером и поэтом. Поэтом его считали старомодным, и чем больше он силился казаться современным, тем вернее это словечко прилипало к нему. Когда-то давно он получил приз за подборку стихов, но печатался мало и популярностью не пользовался. Признания он ждал всю жизнь, и оно случилось… в Албании. Местный классик, остро нуждавшийся в деньгах (Бар Меция отвалил ему крупную по албанским — скромную по израильским — меркам сумму), перевел его по подстрочнику, и книжица стихов стала событием местной культурной жизни. Национальный албанский поэт придал стихам Йосефа космичность и трансцендентность, которых там отродясь не водилось. Йосеф с покорностью склонил голову и позволил надеть на себя лавровый венок. На творческом вечере в Тиране он расчувствовался и проболтался, что не успел получить заказанный для этого случая парик и так и приехал лысым. «И вот таким меня, оказывается, все равно любят в Албании». Сидящие в зале не привыкли к подобным вольностям. Одни решили, что перед ними отважный диссидент, борец за свободу слова, другие приняли его за клоуна.
Дома, в Израиле, албанская слава ни на кого не произвела впечатления. Албания — мусульманская коммунистическая отсталая страна. Кстати, где она находится? Успех там лишь доказывает, что поэт он несовременный, раз пришелся им по вкусу.
В молодости Йосеф был худым, собственно, таким он и остался, если не считать огромного вздутого живота, делающего его похожим на тощую беременную женщину. Шея его была длинной, и на загривке из-за ворота рубашки выбивался клок светлого пуха. Круглая голова, сплошь покрытая разнообразной формы и величины пигментными пятнами, напоминала школьный глобус, у южного полюса украшенный ленинской бородкой. Суетливые, полусогнутые в коленях ноги заносили хозяина невесть куда, и тогда он останавливался и удивленно вертел головой в разные стороны — ни дать ни взять курица-голошейка. Вся эта нестройная картина успешно приводилась в порядок глубоким, звучным, красивым голосом и огромной разделенной любовью к самому себе.
Если не поэзией, то все же двумя своими бывшими женами он был знаменит. Первая, актриса и красавица, увы, закончила свою карьеру, успев сняться в нескольких фильмах и став любимицей своего поколения. Сейчас она почти не выходила из лечебницы для душевнобольных. Вторая, юрист, член Кнессета, бойкий политик, напротив, вела активную жизнь. Она крикливо и дерзко сражалась за права неимущих и свою огромную зарплату слуги народа. Йосеф, включая телевизор, всякий раз подвергался опасности оказаться с ней наедине. Избегнуть встречи со «злодейкой» было невозможно — она глядела с агитационных щитов, плакатов и предвыборных листовок. Как-то раз он заметил валявшуюся на тротуаре газету с ее портретом на весь лист и старательно вытер об нее ноги. Жена до сих пор вызывала у поэта приступы ярости и скачки давления. Куда спокойней ему было в обществе одиноких подруг, которыми он окружил себя.