Я серьезно отнесся к этой истории, ей следовало положить конец. Мы защищаем границы Родины и не должны растрачивать боевой запал, гоняясь за женщинами. В отличие от русских по ту сторону границы, мы, китайцы, – солдаты Революции и не можем позволить женщинам нарушать чистоту нашего морального облика. Субботними вечерами мы с вышек часто наблюдали, как русские развлекаются в бараках со школьницами. Они пели и плясали у костров, целовались-обнимались в открытую, валялись и совокуплялись по кустам. Но они же варвары и ревизионисты, а мы – китайцы и настоящие революционеры.
Так что я велел Лю Фу написать самокритику, проанализировать элементы буржуазной идеологии, проникшие в его мозги, и сделать заключение о природе его проступка. Он плакал и просил не накладывать на него дисциплинарного взыскания. Он боялся, что все станет известно его семье, и это пятном ляжет на всю его оставшуюся жизнь. Я сказал, что дисциплинарных мер не избежать, и тут я ничем помочь ему не смогу. Лучше уж было сказать ему правду.
– Значит, мне конец? – своими глазами пони он выжидающе смотрел на мои губы.
– Твое дело было спущено из политотдела полка. Тебе известно, что рота не может оспорить решение, принятое наверху. Обычно на таких, как ты, провинившихся, налагают дисциплинарное взыскание, но это не значит, что ты будешь наказан на всю оставшуюся жизнь. Все зависит от твоего поведения. Если, скажем, с настоящего момента ты будешь вести себя во всех отношениях хорошо, это взыскание может быть изъято из твоего личного дела при демобилизации.
Он раскрыл было свой большой рот, но ничего не сказал, как будто сглотнул слова, прилипшие к гортани. Слово “демобилизация”, видать, здорово его стукнуло. Когда деревенщина вроде него идет в солдаты, то старается изо всех сил дослужиться до офицерского звания. Вернуться домой в нищую деревню, где нет никакой работы, – это же просто несчастье. Работы нет, и никакая девушка за тебя не пойдет. А с таким клеймом в характеристике армейское будущее Лю Фу было предопределено: он уже никогда не станет офицером.
Через два дня он сдал свою “самокритику”. Восемь белых листов с крупными каракулями и несколькими кляксами. Ничего выдающегося этот деревенский парнишка написать, конечно, не мог. Язык у него был корявый, многие предложения оборваны на полуслове. В основном он себя критиковал за то, что недостаточно много работал над очищением собственных мозгов от буржуазной идеологии, и за то, что подхватил заразу либерализма. В Седьмом армейском правиле ясно говорится: “Никто не имеет права на вольности с женщинами,” а он забыл указание Председателя Мао и нарушил правило. Он также забыл обязанности солдата, несущего службу на Северной границе. В то время как враги острили свои зубы и точили свои шашки, он предавался сексуальным утехам. Он не достоин того, чему учила его Партия, не достоин того, чего ждала от него Родина, не достоин тех усилий, которые приложили родители, чтобы вырастить его, не достоин оружия, которое народ дал ему в руки, не достоин своей новой зеленой формы.
Я знал, что он не красноречив, поэтому простил ему некоторый перебор с самообвинениями. Он серьезно ко всему отнесся; только это и имело значение.
Когда я сказал, что попробую убедить партсекретаря Чана, чтобы тот попросил в политотделе полка назначить ему менее суровое наказание, он немного успокоился.
– Дело еще не закрыто, – предупредил я, – однако ты не должен воспринимать все это как тяжкое бремя. Попробуй открыть новую страницу и начни серьезно работать, чтобы искупить свою вину.
Он сказал, что благодарен мне и никогда не забудет, как я ему помог.
Прошло две недели. Из политотдела полка о деле Лю Фу ничего не было слышно. Ни партсекретарь, ни ротный командир о взыскании не напоминали. Это казалось неразумным, ведь со временем интерес к делу угаснет. На самом деле никто из ротного командования не хотел сурово наказывать Лю Фу. Лю был их человеком; а какому хорошему начальнику приятно видеть, как его человека наказывают?
Прошел месяц, но так ничего и не случилось. Лю Фу вел себя спокойней прежнего. А чтобы он опять не спутался с Маленькой Белой Феей, мы его на выходные оставляли в Матишане. Кроме того, мы ужесточили правила посещения города Хутоу и для всех остальных. Особенно для новеньких.
Как-то ночью была моя очередь обходить караульные посты и проверять часовых, чтоб не дрыхли. У нас было пять постов, считая и новый, у склада, где хранились провизия и часть боеприпасов. Я ненавидел эти полуночные обходы, когда приходилось вскакивать с постели и делать вид, что ты бодр, как кот на ночной охоте. Если будешь выглядеть сонным, часовые последуют твоему примеру и не станут прилагать усилия, чтобы не заснуть.