Когда все выяснилось, Растергаева произнесла вступительную речь. Говорила она долго, растерянно и туманно. Главное, что вынесла из ее речи публика, – кофе-брейк будет в час дня.
– А наливать-то будут? – недоумевая, расспрашивал соседей Григорьев.
Соседи, видимо, терялись в догадках.
Первый доклад читал профессор Шум, хотя в программе он стоял ближе к концу. Такая замена вскоре объяснилась. Во время своей речи Шум оговорился, что опаздывает на обед.
Речь Шума мне почти не запомнилась. Единственное, что вызвало широкий общественный резонанс, – что в какой-то момент Шум произнес слово “член”. Профессора, улыбаясь, зашушукались, студенты загоготали. Его речь была посвящена культурным проблемам современной журналистики.
Следующий докладчик, пожилой журналист из Москвы, был предельно честен с аудиторией.
– Моя доклад называется “Отражение факта в отечественной прессе”, – сказал он, выйдя на трибуну, – но об этом я не буду рассказывать.
Аудитория была заинтригована.
– Я расскажу вам о своей судьбе… – продолжил он и на полчаса ушел в рассказ о собственных трудовых буднях. Единственное, что было понятно из его речи, – журналист – настоящий герой, лишь по какой-то нелепой случайности не удостоившийся соответствующего звания. Он был “сыном полка” во время Великой Отечественной, зимовал в Антарктике, дрейфовал на льдине, охотился на львов в Конго. Одним словом, прожил полную ярких событий жизнь.
– Интересно, – отметил, обращаясь ко мне, мой сосед, – как он мог воевать, если, как написано в программке, родился в 1946 году?
Я не знал, что ответить. Возможно, что это была еще одна опечатка. А возможно, журналист нагло врал.
Забавно, что в какой-то момент он также вспомнил про мужскую половую систему и сказал слово “пенис”.
На этот раз смеялись даже профессора…
Успокоившаяся Растергаева в конце концов шепнула ему на ухо, что его время закончилось, и за руку увела с трибуны.
Следующие несколько докладов были малопримечательны. Петров рассказал что-то об Интернете, Шумаков – о телевидении, Коганова сетовала на “Дом-2”.
– Предлагаю переименовать “Дом-два” в “Содом-два”, – предложила она.
Мой сосед, поспешно убирая с глаз газету “Жизнь”, зааплодировал.
Закончилась первая часть конференции докладом на тему “Говорящие обезьяны”. Я не шучу.
Когда объявили перерыв, все выдохнули и побежали в коридор. Там уже дымился чайник.
– Чай? – расстроился профессор Григорьев. Он явно претендовал на что-то большее. – А наливать будут?
Его кто-то успокоил.
Я тоже съел бесплатный бутерброд и нашел в толпе Растергаеву. Происходящее ее явно печалило.
– Любовь Егоровна, – обратился я к ней, – пожалуй, я пойду.
– Не уходите, – вцепилась она в мою руку, – умоляю, не уходите.
– Почему? – опешил я.
– Без вас, – сказала она безапелляционно, – все пропадет.
Я уже хотел возразить, но, наполненный чувством своей значимости, уступил.
– Беда! – прибежала откуда-то лаборантка. – В два часа в этом зале начнется лекция гостя ректора из Москвы.
– Как это? – изумилась Растергаева. – Это же наше место!
– Что-то напутали в учебном отделе! Нужно срочно искать новое помещение.
Представители нашей кафедры зашевелились. Я поспешил скрыться с их глаз. Спустя десять минут пронесся слух, что конференция возобновится в два часа в одной из аудиторий на третьем этаже. Вскоре выяснилось, что в триста тридцать шестой. Я не спеша поднялся туда. Триста тридцать шестым кабинетом оказалась кафедра экономики.
– Здесь будет конференция? – неуверенно спросил я.
– Нет! – рявкнули на меня из кабинета.
Я закрыл дверь и решил ждать здесь, но проносившаяся мимо лаборантка успела крикнуть, что на самом деле мне нужен триста шестьдесят третий кабинет.
– Опять что-то перепутали, – объяснила она заминку.
В триста шестьдесят третьем кабинете остались только самые стойкие. Их я насчитал десять: восемь профессоров и две студентки. То ли им некуда было больше податься, то ли они перед кем-то провинились. Среди профессоров я заметил и Григорьева. Он по-прежнему рассчитывал на то, что ему нальют.
Конференция продолжилась. На закуску остались самые скучные доклады. Среди них был и мой. Про члены больше никто не говорил. Зато профессор Силантьев похоронил жанр репортажа.
– Репортаж умер, – тоном, не терпящим возражений, сказал он.
Я не стал перечить ему, что в своей газете пишу репортажи каждый день. Может, он ее не читает…
Доцент Голиков, спившийся журналист в рваных сапогах, не только рассказывал какую-то скучную историю, но и иллюстрировал собой, почему журналистику считают грязной профессией. А доцент Кириллов прочитал отрывок из газетной статьи “Прорыв блокады”. То же самое он делал и в прошлом году. Григорьев от своей речи отказался. Он озирался по сторонам и бешено вращал глазами. Было видно, что ему невтерпеж.
В конце концов настала и моя очередь. Я встал и вышел к доске. Передо мной сидели Растергаева, Григорьев и две студентки. Остальные, прочитав доклады, поспешили ретироваться.
