Прошло десять месяцев, как исчез за горизонтом последний бомбардировщик, и у Рольфа Смита не осталось никаких сомнений в том, что на этой планете выжили только два человека: он и Луиза Оливер. Они сидели за столиком в кафе универсального магазина в Солт-Лейк-Сити и завтракали венскими консервированными сосисками с кофе. Солнечный свет пробивался сквозь разбитые оконные стекла. В кафе и на улице стояла оглушающая тишина: ни проезжающего мимо автомобиля, ни шума льющейся воды на кухне. Только солнечный свет и тишина - и эти вытаращенные глаза Луизы Оливер. Он перегнулся через столик, стараясь хотя бы на мгновение завладеть вниманием ее водянистых глаз. - Дорогая, - мягко произнес он, - я не могу не уважать ваши убеждения, но смею заметить, что они непрактичны. Она с удивлением посмотрела на него и тут же отвела глаза. «НЕТ, НЕТ, РОЛЬФ, Я НЕ ПОСМЕЮ ЖИТЬ С ВАМИ В ГРЕХЕ».
Ричард Фолк был психически здоровым человеком. Три месяца назад, насколько он мог судить, он оставался единственным психически здоровым человеком в мире безумцев.
Теперь он был мертвым человеком.
Он лежал в металлическом гробу размерами двадцать ярдов на три, без воздуха, без звуков. Под прозрачным забралом шлема, на которое осел иней замерзшего воздуха, его губы были ярко-синими, а щеки, нос и лоб бледно-фиолетовыми. Его неподвижная плоть промерзла насквозь. Он не двигался, не дышал, не думал. Не жил.
Рядом с ним, пристегнутый ремнями к его скафандру, лежал металлический ящик с надписью: "Сердечный зонд Скато. Инструкция внутри".
Вокруг него, закрепленные на стенах широкими полосами липких лент, располагались всевозможные ящики, канистры, бочонки и обтянутые мешковиной коробки. Груз. Гроб Ричарда Фолка был грузовым кораблем, отправляющимся на Марс.
В замороженном мозгу человека хранились аккуратно уложенные воспоминания — такие же, как при жизни. Только сейчас каждая клеточка мозга была изолирована морозом. Энтропия мозга упала до нуля. Верхними в копилке памяти, ожидая пробуждения, которое могло и не наступить, лежали воспоминания о последних часах его жизни.
Когда корабль стартовал, Фолку пришлось ждать, пока не утихнет танец молекул в его корпусе, пока все тепло корабля не уйдет в космическую пустоту. Затем снова ждать, выключив обогреватель скафандра и слушая тишину, пока не иссякнет живое тепло его собственного тела. Сначала онемели пальцы рук и ног, затем нос и уши, губы и щеки. Наконец всю его плоть свело судорогой пронзительной ледяной агонии. Человек смотрел, как его дыхание наполняет шлем морозным туманом, как холодные капли воды собираются на еще более холодном пластике забрала.
Это было непросто, и требовало храбрости. Поспешишь — и замерзающая в теле жидкость кристаллизуется, прорвав стенки клеток миллионом иголочек льда. Промедлишь — и холод отнимет возможность действовать, не даст совершить последний шаг в неподвижность.
Фолк ждал, пока в его тело не вползло фальшивое тепло умирания.
Ласковый палач, который отнимает у приговоренного тело, действуя не острым топором, а ленивым покоем. Тогда Фолк резко бросил тело меж двух связок груза, растолкал ящики в сторону и добрался до нагой стенки корпуса. Там, распластав руки, как парящий в небе орел — крылья, он умер.
Добровольное распятие себя.
Корабль висел в центре звездной сферы, неподвижный, как и положено склепу. Так было долго… как долго? Никак, ибо здесь не было никого живого, воспринимающего течение времени. Время ничего не значило для мертвого груза корабля. Здесь не происходило событий. Даже автоматические приборы управления застыли, охлажденные почти до абсолютного нуля. Только крошечный поток электронов иногда пробегал по ним.
Но вот щелкнуло реле. Дрожь пробуждения прошла по механизмам, передалась всему корпусу корабля. Слабый щелчок сдвинул с места лавину событий. Радиолокационная установка в носу корабля начала передавать сигналы через фиксированные промежутки времени. Защелкали другие реле, и вот проснулись двигатели, что-то коротко проговорили и смолкли. На мгновение корабль вновь превратился в движущийся предмет: камешек, брошенный с планеты на планету. Двигатели ожили еще на миг, потом еще.
Затем, после долгого скольжения в пустоте, корпус корабля наконец соприкоснулся с молекулами атмосферы. Корабль нырнул в воздух Марса, вынырнул обратно, и снова нырнул, и снова вынырнул, облетая планету.
Щелкнуло последнее реле, и гроб Фолка — грузовая капсула — выпала из поддерживающих рам. В металлическом скелете корабля снова заработали двигатели, унося его обратно, в лишенные времени глубины.
Над грузовой капсулой, падающей вниз, раскрылся парашют. При здешней плотности воздуха в условиях земной гравитации такой парашют не смог бы замедлить падения капсулы. Но здесь, на Марсе, его оказалось достаточно, чтобы погасить скорость.
Капсула упала в марсианский песок. Труп Фолка внутри начал медленно оттаивать.
Стучало его сердце. Это было первым, что осознал Фолк после пробуждения. Он благодарно слушал негромкие ритмичные звуки. Грудь его поднималась и опускалась, поднималась и опускалась. Он слышал, как свистит воздух в ноздрях и чувствовал, как вздрагивает вена на виске.
Затем возникло ощущение покалывания — наполовину щекотка, наполовину боль — в руках и ногах. И наконец он увидел красноватый свет, пробивающийся под закрытые веки.
Фолк открыл глаза.
Он увидел бледное размытое пятно, сфокусировал зрение и понял, что это лицо человека. Человек отошел на минуту, затем вернулся. Теперь Фолк видел его вполне отчетливо. Молодой, лет тридцати. Бледные щеки выбриты до синевы. Черные прямые волосы слегка взъерошены. Очки в тонкой черной оправе. По обе стороны тонкогубого рта пролегли иронические морщинки.
— Ну что, уже все в порядке? — спросил он Фолка.
Фолк пробормотал ответ непослушными губами, и лицо придвинулось ближе. Во второй раз у Фолка получилось разборчивее.
— Вроде да.
