Вестник Европы. Том XLII-XLIII. "Ничего особенного не происходит. Моя тень: тихонечко движется. Ветер: тихонечко шумит. Деревья: тоже тихонечко шумят. Воздух: морозный. А это что такое поскрипывает? Трос надо мной. Подул ветер. Ну хоть что-то новое. Снова поскрипывает, снова ветер. Крепчает, и тень подо мной колеблется все сильнее. А сейчас меня так раскачивает, что я вцепился в эту трубу, как человек в человечество. Не отпущу ее — все руки себе отморожу, а отпущу — упаду и переломаю все кости."
Будь проклят тот, кто выдумал однокресельные подъемники.
Сажусь в кресло, опускаю поручень, подъемник тянет меня вверх и останавливается. Не там, где положено, а раньше. Там, где я вижу у себя под ногами собственную тень. Достаточно маленькую, из чего следует, что вишу я в этом кресле довольно высоко. Передо мной никого, оборачиваюсь, и за мной никого. Какой нормальный человек сядет на подъемник в День поминовения усопших? Я хочу наверх, поставить свечку усопшим. Я взял с собой громницу с моего первого причастия, большую, полуметровую, чтобы с вершины издалека видать было, даже с чешской стороны, пускай видят, что поляк с усопшими запанибрата, надо будет — в разведку с ними пойдет.
Ну и пес с ним, с подъемником. Постоит немного, а потом раз — и тронется, сломалось что-то, всяко бывает. Холодно, кручусь, верчусь — ничего. Сижу. Метрах в пятнадцати над землей. Вися. И сидя. Сижу, вися, или вишу, сидя? Событие-то одно, и проблема, стало быть, не в одновременности событий, а в одновременности проблем. Да и не в том суть, суть в подъемнике, они что, обо мне забыли?
Ничего особенного не происходит. Моя тень: тихонечко движется. Ветер: тихонечко шумит. Деревья: тоже тихонечко шумят. Воздух: морозный.
А это что такое поскрипывает? Трос надо мной. Подул ветер. Ну хоть что-то новое. Снова поскрипывает, снова ветер. Крепчает, и тень подо мной колеблется все сильнее. А сейчас меня так раскачивает, что я вцепился в эту трубу, как человек в человечество. Не отпущу ее — все руки себе отморожу, а отпущу — упаду и переломаю все кости.
Нет, ну меня ж правда полощет, будто тряпку! Как так можно? С человеком?! Поступать?! Забыть и оставить полоскаться на ветру! Бог — если б Он был и меня узрел — сказал бы: «А это что за горе горькое висит там, вцепившись в трубу?» И вдохнул бы в канатку ток, ибо Он есть ток мира, и поехал бы я наверх, счастливый и вольный, как муха, под которой вдруг липучка высохла.
Но Бога нет, и я всё сижу тут, как муха на липучке времен ПНР, купленной из-под прилавка (ведь в те времена липучку с клеем только из-под прилавка и продавали, а так — пожалуйста, сухую, без клея). Темнеет, тень моя расстается со мной.
От сидения разболелись все кости. А если встать? Встаю — медленно, с трудом, ноги от страха трясутся, — но встаю. Вижу внизу, в долине, зарево, бьющее от свечек на кладбище, вижу далекие огоньки домов, словно звезды попадали. Но меня снизу не видит никто. Меня вообще никто не видит, разве что я сам.
В голову внезапно прокрадывается спасительная мысль о громнице в рюкзачке, что у меня за плечами, зажгу ее, может, тогда кто и увидит? А не увидит, так хотя бы руки себе согрею.
А и правда теплее. Сижу и свечу, чтоб хоть кто-то меня увидел, так нет, никто. Может, я слишком низко громницу держу? И заслоняю ее собой, потому что сижу книзу задом, а передом кверху. Сверху меня видно, но там ведь давно уже никого нет, главное — чтобы снизу. Следующая спасительная мысль: поставлю-ка я громницу на голову. То есть не вверх ногами, а себе на голову. Поставил, сижу. Вися. И горя. Все одновременно. Паршиво, что шевельнуться не могу, не то погасну, но вообще — вполне, вполне. Даже чуточку светло, ну и теплее.
Что-то подо мной похрюкивает, движется, кабаны? Или волки, толком не разглядишь, а может, и кабаны, и волки. Человечинку учуяли. Ждут, пока упаду. Не дождетесь!
Тепло, всё теплее и теплее, на лицо падают капли воска. Большие, теплые, с ними можно свыкнуться… Засыпаю…
Просыпаюсь, не могу открыть глаза. Воск, повсюду воск. На глазах, в ушах, на лице, на голове, на шее — и ниже, на груди, на плечах, на руках. Шевельнуться не могу. Весь как в гипсе, только напротив губ маленькая дырочка. Не вижу, не слышу. Я — безвыходная ситуация. Которая громко сопит. Я достиг статуса абсолютного субъекта, моя экзистенция единственна, братья мои в отчаянии.
И тут вдруг эта ситуация дергается, вперед, назад, и едет. Подъемник тронулся, я скольжу вверх, еду наконец-то! Наверху слышу грохот падающего тела — это при виде меня хлопнулся в обморок Обслуживающий Верх, который должен был приостановить кресло, сам-то ведь я не спрыгну вслепую да еще и закоченевший, пригвожденный к креслу, словно Христос к кресту.