Хоп ремень от гитары поудобнее через плечо перекинул да и пошел поскорее к берегу. Ну вот, значит, и причал заброшенный, скользкий, дрянь, а что ж делать — сел поудобней на краешек, привык уже, ноги над водой свесил и заиграл «Посади на могилке моей цветы».
Вот сейчас Рыбонька появится. Всплывает на поверхность ярдах в пятнадцати, стоит ему заиграть, потом поближе подбирается, замирает, глядит, как птичка, змеей зачарованная. Ох, знает он такие взгляды, навидался у дамочек, когда на танцульках играл. Ясно, скажи он слово — Рыбонька в крапиву кинется, да что там — в огонь жгучий войдет!
Закончил он первую песню, глаза на воду скосил — а сомовья девчонка отчего-то ждать себя заставляет. Задумался Хоп — может, не слышит она его? Он же не знает, где она живет — хотя сильно похоже на то, что далеко от Пароходной Излучины не заплывает. Может, мелодию сменить, черт ее знает, мало ли, может, ей «Хлопковые поля» не покатили? Сменил — нет, не показывается. Хоп еще сильней призадумался — видать, точно завязывать пора. Заиграл «Подпрыгнул дьявол» — уж из самых ее любимых.
Под ногами у него всплеск раздался, прямо под водой — разглядеть можно — фигура возникла, за столбом причальным прячется. Ухмыльнулся Хоп понимающе: роберт-джонсоновы блюзы — они на баб прям как колдовство действуют, ноги там у бабы или хвост — без разницы.
Позвал:
— Что это вдруг застеснялась, лапонька? Выплывай, дай хоть на личико твое поглядеть!
Возле пирса вода просто пузырями пошла, все равно как закипела. Хоп возьми да и наклонись. Глядит вниз, в мутную воду, ноги в воздухе болтаются.
— Эй, Рыбонька, это ты?
Быстро все случилось — только сердце захолонуло. Тварь чешуйчатая со ртом разинутым, зубами острыми наполненным, вылетела и челюстями, как капканом стальным, ноги Хопа и ухватила. Всего-то раз вскрикнуть и успел, тонким звериным криком захлебнуться, когда его, с гитарой вместе, в воду ледяную поволокли.
Сошлись над Хопом грязные воды старушки Миссисипи, и последнее, что он, помирая уж, увидал — девчонку сомовью. Смотрит, как он тонет, а в глазах распухших, зареванных — горе неизбывное.
Народ-то флайджаровский, когда Хоп Армстронг так с рыбалки и не вернулся, на том порешил, что подружку он себе новую завел, издалека, да и сбежал от Люсинды, лучшую долю искать. Хотя и такие были, что подумали — напился наш красавчик беспутный и по пьяной-то лавочке в дыру между досками свалился, утоп. Поболтали, конечно, малость — но на самом-то деле, кому какая, к дьяволу, разница? А пара недель прошла — и другие темы нашлись, о чем в парикмахерской судачить.
Три месяца прошло, как Хоп исчез. Закинул Сэмми Херкимер удочку, а крючок у самого пирса вдруг за что-то и зацепись. Он сперва решил, в водорослях каких запутался. Вытащил, а на крючке — бренчалка Хопова!
Гитара. Та, что дамочек очаровывала, из юбок их вытряхивала, денежки последние из кошельков у них выскребала. Теперь-то на ней все струны полопались, гриф растресканный, полировка вся ободрана, ровно зубами обкусана. Сэмми, инструмент изломанный с крючка снимая, только головой и покачал. Нет, не удивила его находка. Может, в том, что с Хопом бедным случилось, и его вины немного есть. Он ведь парню про сомовьих девчонок рассказал… рассказал, да не все. Про то забыл поведать, отчего это сомовьи девчонки — ЕДИНСТВЕННЫЕ русалочки, что на Пароходной Излучине обосновались.
Ох, парни, одно про них помните — большие они собственницы, а уж ревнивые…
Сначала только тьма: полная и абсолютная. Ни начала, ни конца. Вечная чернота. Густая, как смола. Тяжелая, как свинец. Заполняющая глаза, уши, нос, горло. Затмевает весь свет, все дыхание, все запахи. Во тьме нет времени. Нет прошлого. Нет будущего. Есть только непрекращающееся Сейчас.
Что-то не совсем темное движется, превращается в почти черное, затем в темно-серое. Темно-серый цвет превращается в несколько серых фигур. Серые пятна становятся светлее. Вместе с ним приходит звук, приглушенный и искаженный, как будто слышимый под водой. Это то, на чем нужно сосредоточиться, то, к чему нужно стремиться.
Серый цвет становится светлее. Темные фигуры движутся внутри него. Звук становится более четким. Серый цвет исчезает. Звук тянется сильнее: это голос. Нет, два голоса. Один низкий, другой высокий. Высокий голос продолжает звучать.
Серый туман тает. Тяжесть, сковывающая конечности и заглушающая чувства, исчезает. С его исчезновением приходят свет, звук, запах, голод.
Нет ни дыхания, ни пульса, ни слов, ни жара, ни холода. Но есть Голод. Голод — единственная острая вещь в притупленном и приглушенном мире. Голод — это вся боль, вся нужда, весь страх. Быть голодным — значит быть пустым, а быть пустым — значит быть в боли, все время. А время — это всегда Сейчас.
