Вспомнил, как два дня назад стоял на кухне, нарезая морковь на кружочки, затем на четверти. Я был сфокусирован на большой деревянной разделочной доске, на ноже, входившем в хрустящую оранжевую мякоть моркови, но боковым зрением я видел Клива, теребящего в руках свою старую шляпу. В его длинных пальцах она выглядела как клочок войлока. Клив на полторы головы выше меня, и своими большими руками он легко может меня придушить или швырнуть через половину кухни. Но я знаю, он позволит мне надрать ему зад, если я того захочу. Если бы мне стало настолько больно, что захотелось бы колотить его головой по полу или измордовать, пока кровь не пойдет. Вот насколько он чувствовал свою вину. И насколько сильно он все еще хотел Лию.
— Не смогу заменить тебя в среду, — сказал он. — Любой другой день — без проблем, ты знаешь. Мне нужно встретиться с владельцем галереи, договорились уже несколько недель назад.
Он не смотрел мне в глаза. Думаю, его расстраивало то, что я управляюсь на кухне в одиночку, принимаю тысячи маленьких решений перед подачей обеда, и все переживаю о Лии. Я представлял, как она сходит с автобуса на конечной остановке, проходит старый промышленный квартал. Другие части города более опасны, но для меня старые заводы и мельницы — самые устрашающие места. Они заброшены, машинное оборудование молчаливо и задумчиво, а двадцатифунтовая паутина, тянущаяся со списанных винтиков и рычагов, похожа на пыльную серую штору. Места, которые большинство избегают, ссылаясь на кладбищенские истории. Порой что-то находили в подвале завода, или втиснутое в каморку склада. Однажды нашли голову, и она так разложилась, что невозможно было разобрать лица. Обгрызенные кости, высушенные сухожилия и другие невкусные части бездомных алкоголиков ревниво охранялись стаей диких собак. Именно там и располагалась бесплатная клиника, именно там доктора с особой специализацией оборудовали свои кабинеты, именно туда и приходили отчаявшиеся девушки.
И пока Лия шла по этому пейзажу, пока я нарезал козий сыр для салатов или делал нежный соус для свежей рыбы, Клив находился в арт-галерее в центре города. Я представлял эту галерею как храм: богатая парча, украшенные бусами занавески, зажженные саше с ароматами сандала и ладана, шикарный ковер, заглушающий шаги Клива в ковбойских ботинках со стальной подошвой. Клив откидывается на спинку дивана в большой темной прохладой комнате, подбирая подходящие слова для описания живописных картин, которые родились в тайных уголках его мозга, скульптур, созданных его большими, но наделенных изяществом, руками. Мне нравилось представлять, как Клив вешает лапшу безупречному модному директору галереи, который приходит на нужные вечеринки, знакомится с нужными людьми, который никогда не был в старом промышленном районе или в других заброшенных частях города, если только развлечения ради ужаснуться видом трущоб. У него никогда не была размазана горчица по всей рубашке, и он никогда не обжигал руки в посудомоечной машине.
Клив мог вешать лапшу кому угодно, только не мне.
Лия убрала свою руку с моей и пригладила низ корсажа. Ее ногти были покрыты голубым лаком цвета безоблачного осеннего неба, ее движения — осторожные и обдуманные. Я уловил сияние ее матовых теней, но в полутьме бара не видел ее глаз.
Я сделал большой глоток бойлермейкера. Теплое прогорклое пиво. Слабый вкус виски паутиной покрыл язык.
Страсть Клива — его коллекция джазовых и блюзовых пластинок, большинство из них оригинальные. Никаких технических оцифровок или идеального пластикового звука, лишь картонные рукава, чьи строчки рассказывают целые жизни. Потрепанные виниловые колеса, которые могут повернуть время вспять и разжечь желание темными сахарными голосами. Билли и Майлз, Дьюк и Бёрд, и еще много неизвестных исполнителей. «Титаник» Фил Алвин, Пег Лег Хауэл [7]. Я отдал ему целую стопку, и он знал, что я тоже их люблю. Как-то ночью он завещал их мне над упаковкой пива «Dixie» (Клив специально поехал в Новый Орлеан, когда пивоварня «Dixie» наконец закрылась, и в его студии до сих пор было спрятано несколько упаковок; я помог ему выпить пять из шести).
— Джонни, если на меня нападет банда подростков, когда я буду возвращаться домой… — он замолчал, закуривая «Chesterfield» — или если меня собьет автобус или еще чего, чувак, они твои.
Он обвел рукой комнату, в которой была серия маленьких картин, выполненная акварелью, над которой он как раз работал.
— Мои рисунки пойдут своей дорогой. Бля, они смогут о себе позаботиться. Но ты должен взять пластинки. Ты единственный, кто любит их так, как надо.
