С такого расстояния мы уже легко могли рассмотреть мёртвого кита. Даже накатывающие волны не могли скрыть от наших глаз эту исполинскую черную фигуру. Как и другие туши, эта перевернулась, замерла и начала источать в воздух убийственный запах… крови, ворвани и внутренностей. Но эти запахи заглушало гораздо более сильное зловоние. Все тот же едкий, отвратительный запах кожевенного завода, скотобойни и помойки. И этот запах не имел никакого отношения к мертвому левиафану. Это был запах самой твари: ее жизненная сила, тошнотворная и зловредная, кипела и бурлила, как смола в чане.
— Господь милосердный! — прохрипел один из парней. — Что за вонь?!
Да, запах стоял такой, что хотелось самому разбить себе нос. Более неестественного, отвратного запаха невозможно было себе представить.
Мы находились в десяти метрах от кита, и я мог рассмотреть его во всех подробностях. Это был гренландский кит, вне всяких сомнений. Я видел его огромные ноздри, округлую глянцевую спину и пятно цвета слоновой кости возле хвоста, говорившее о преклонном возрасте животного. Как и все остальные, она была жестоко изуродована. В некоторых местах подкожный жир был разрублен аж до позвоночника, а в некоторых ранах мог бы поместиться человек. Они словно были вырваны из тела кита гигантским ртом около трёх метров в диаметре. Море бурлило кровью и жиром, изорванные розовые петли внутренностей плавали прямо на поверхности воды. Размягченные куски плоти и органов подпрыгивали на волнах, как купола медуз.
И слизь…
Та же жирная бледная слизь лилась восковыми реками и обтекала наш киль. Огромные студенистые ленты свисали с весел, как мокрая, распаренная рыбья икра.
Я никогда, никогда раньше не испытывал жалости к левиафану. Он был для меня просто объектом охоты. Тем, из кого можно набрать жира, который потом превратится в звонкую монету. Но здесь и сейчас, полный ненависти и животного ужаса, я его жалел. Мне было искренне жаль это несчастное создание. Я впервые увидел его красоту, понял, что это такое, и понял, что никогда больше не смогу вонзить гарпун в его голову. Ибо в левиафане была красота. Обтекаемая, симметричная красота в том, что я когда-то считал всего лишь плавательным мешком с китовым жиром, который собирали гарпуном и крюками. Взмах ее плавников был поэзией, а движения хвоста — песней самого Бога. И это было кощунством — убить такое великое создание. С этой мыслью моя ненависть превратилась в раскаленные угли на сухом труте, наполняя все мое существо поднимающимся пламенем. Я ненавидел существо, которое жестоко убило эту красавицу, и жаждал его смерти.
— Гребите! Гребите! Гребите! — крикнул я, перекрывая рев волн и стоны гребцов. — Приведите нас к ней! Быстрее, ублюдки! Гребите ровно и сильно! Да, мы все ближе и ближе!
И чем ближе мы подходили и чем больше этой крови и слизи проплывали, тем сильнее становилась вонь. Кит возвышался перед нами, как остров, массивная гора качающейся плоти, которая была почти такой же длинной, как и сам "Призрак"; округлая спина поднималась почти на высоту фальшборта корабля. Ее выпотрошили, вскрыли, как наглядное пособие из анатомического театра, а то, что находилось внутри, разлетелось во все стороны. Некоторые участки тела были практически нетронутыми, лишь слегка испещрены царапинами. А в других плоть отсутствовала огромными кусками, и в ранах зиял оголённый позвоночник. На белеющем черепе я разглядел следы зубов неведомого чудовища. Сквозь бока прорывались обломанные рёбра, а из спины торчал заострённый позвоночник. Местами кит напоминал корабль, обнаженный до самого киля.
Это было настоящее зверство.
Как бы лицемерно это ни звучало со стороны человека, который зарабатывал на жизнь тем, что убивал китов, я уверен: это было зверство.
Запах этого неведомого зверя был так силен, что Хорнби вырвало за борт, а несколько других парней позеленели. Стоявшая вокруг вонь напоминала рвотный метановый запах болотных испарений. Зверя нигде не было видно, но мы знали, что он чертовски близко. Швайниг стоял на носу с гарпуном, не сводя пристального взгляда с туши кита и грязного моря. Я слышал, как матросы в других лодках ругались и всхлипывали; страх был так силен, что пот струился по их лицам.
Затем море вокруг туши завернулось в водовороте белой воды, и огромный труп китообразного начал двигаться и качаться, как будто оживал. Зловоние внезапно стало намного сильнее, и мои глаза наполнились слезами, сбегавшими по обожженному ветром лицу.
— Он идёт, — спокойно произнёс Швайниг, не поддающийся панике белых людей, как истинный индеец. — Он идёт.