Рассказы полностью

Некоторые из этих "беретов" были совсем отмороженные, но иначе и быть не могло. Для них война была наркотиком — они вмазывались ей, нюхали ее, курили ее и глушили как вино. Им не нужна была обычная дурь, никакой герыч или кислота, потому что они знали, что такое настоящий приход, настоящий кайф. Та же самая всепоглощающая зависимость, что человек притащил с собой еще из пещер.

Однажды я вернулся с тяжелого патруля, насмотревшись на упакованные в пластик трупы. Один "зеленый берет" ржал надо мной, говорил, что я нихуя не видел, нихуя не знаю, и не узнал бы говна, даже если б вляпался в него своими сопливыми ножками. Он стоял там и ржал, в потрепанной полевой форме с тигровым камуфляжем. Берет был лихо заломлен набок, а на груди в быстросъемных ножнах висел здоровенный нож "Рэндал" сил специального назначения. Он все называл меня писакой, а я все пялился на этот нож, хотел огрызнуться, но понимал: если сделаю это, он одним быстрым движением — таким быстрым, что и заметить не успею — всадит в меня этот клинок, разделает как свинью. Эти ребята вечно куда-нибудь или в кого-нибудь втыкали свои ножи.

Я сидел там, курил сигарету, и больше не мог держаться. Бросил ему раздражающий, избитый журналистский вопрос (которым сам никогда не пользовался, но другие — да):

— Ты правда думаешь, что можешь выиграть эту войну? Что можешь освободить этих людей?

Это должно было пробить его шкуру, взбесить его, но шкура была слишком толстой. Он просто рассмеялся, а потом рассказал, как они однажды совершили налет на лагерь военнопленных около Фубай… или на то, что они приняли за лагерь военнопленных. На самом деле это был какой-то цирк северовьетнамской армии, полный женщин и детей, запертых в бамбуковых тигриных клетках. "Береты" зашли тихо, убили шестерых охранников. Седьмого взяли живым, но он как-то умудрился спрятать бритву и перерезал себе горло прежде, чем они успели его остановить. Так что они никогда не узнали, почему женщины и дети были в этих клетках. Позже они слышали байки, что у северян были тигры, и они скармливали им этих людей ради развлечения.

— Когда мы открыли эти клетки и вытащили людей… а они, блядь, были тощие как щепки, просто скелеты… и начали давать им лекарства и еду, ждали, пока прилетят вертушки забрать их, мы увидели, что все они сошли с ума. У всех был этот пустой, отсутствующий взгляд. Жуть. И знаешь, что они делали, когда мы оставляли их одних? Они заползали обратно в эти клетки и оставались там, — он покачал головой и мрачно усмехнулся. — Так что видишь, писака, нельзя освободить людей, которые сами не хотят быть свободными.

Он был мудак, но я накрепко запомнил его слова.

Примерно через неделю после той мясорубки с 4-м полком в долине Плей Трап я стоял на взлетке в Дакто, когда прилетели "чинуки", доставившие уцелевших из 173-й воздушно-десантной после операции на высоте 875. Там наверху был полный пиздец, 173-я потеряла сотни ранеными и еще несколько сотен убитыми. Они дрались всю ночь, прежде чем взять высоту 875. Я смотрел, как садятся вертушки, как выгружают тела и как выжившие — такие же мертвецы — бредут по бетонке с тем стеклянным взглядом, что остается после боя.

Куинн позвонил мне, сказал, что наткнулся на десантника из 173-й, с которым мне стоит поговорить. Сержант по фамилии Бриджес. Так что я ждал и наблюдал, держась поодаль, потому что эти парни выглядели скверно, совсем скверно — будто что-то огромное и голодное пережевало их, проглотило и высрало прямо на полосу.

Другие журналисты кружили вокруг как мясные мухи над трупом, щелкали фотиками и задавали вопросы, натыкаясь на гробовое молчание. Одна бойкая, взбудораженная дамочка из "Лайф" подскочила к солдату, здоровому белому парню со шрамами на лице и повадками бойцовой собаки, и начала забрасывать его вопросами. Он расстегнул штаны и, к ее изумлению, помочился ей на платье.

Позже я сидел в сержантском клубе, накачивался, когда тот самый здоровый пехотинец подошел ко мне.

— Ты Мак? — спросил он, и я кивнул.

— Слушай сюда, сука. Повторять не буду. Я был около Кхесани с разведгруппой на реке Ксеконг, наблюдали за Чарли на том берегу. Лаос. Первое, что понимаем — нас обстреливает подразделение северян. Размером с роту. Похоже, какой-то сапер нас засек, потому что минометные снаряды ложились точно по позиции. Примерно половину убило прямо там, остальные рассыпались по джунглям прямо в ебаную засаду. Следующее, что помню — я один. Так что я выбирался по схеме "скрытно и быстро", просто бежал и бежал, думая, что если зароюсь поглубже в зеленке, они от меня отстанут.

— Отстали?

Он кивнул.

— Точно. Но к тому времени я нахуй заблудился. Забрел в такую низину. Земля вся топкая и мокрая, а джунгли такие густые, что приходилось прорубаться. В конце концов, вышел на поляну. Знаешь, что я там увидел?

— Что? — я прикурил сигарету, гадая, почему Куинн направил ко мне этого парня. — Что ты увидел?

— Головы.

Я посмотрел на него, и его жесткие серые глаза даже не моргнули.

— Головы?