— Да, может быть, — сказал он, и горькая усмешка тронула его губы. — Только отмеченные могут найти его, как и он может найти их. Я верю, что человеку суждено стать его жертвой, и если уж суждено — охотник за головами найдет тебя хоть на краю земли. Не спрячешься. Не сбежишь, потому что тропа всегда упрется в тупик. Но как он может найти тебя, так и
Я допил остатки пива.
— Ради всего святого, Чанг, почему я? Что, черт возьми, я сделал? Кому перешел дорогу?
Но он только покачал головой.
— Не знаю. И ты никогда не узнаешь.
После этого Чанг заговорил о другом. О своей службе в полиции, о том, что он был создан для этой работы и больше ни для чего. Что политические системы для него ничего не значат. Сегодня он работает на демократическую республику, а может, завтра — на коммунистов. Без разницы. Он был настоящим безжалостным сукиным сыном, и я бы не хотел оказаться у него на мушке. Но я знал, черт побери, знал, что где-то глубоко внутри него прячется маленький мальчик, который никогда не переставал страдать и тосковать по младшему брату. Будь он американцем, я бы, может, похлопал его по плечу, но он был азиатом. Он воспринял бы это как оскорбление, как намек на то, что я считаю его слабым.
— Чанг, — сказал я с отчаянием. — Как мне убить эту тварь?
Он посмотрел на меня, и его глаза прожгли меня насквозь, как кислота.
— Я слышал только об одном способе, — сказал он. — Нужно отрубить ему голову.
Следующие несколько недель я не задерживался на одном месте.
Я обнаружил, что если провести где-то больше пары ночей, начинаешь слышать, как оно подбирается ближе в мертвой ночной тишине. И я знал, чем именно оно занимается — выслеживает меня, ищет, принюхивается каждую ночь, пытаясь напасть на след. Когда солнце садилось, эта тварь поднималась, как черный ядовитый пар, из канализации, канав и темных углов, крадучись выискивала меня.
Поэтому я и перемещался с места на место. Из страны не уехал. Может, и стоило, но не смог — не отпускало чувство, что нужно что-то сделать, что я привязан к этому месту и, Господи помоги, просто не мог уехать. Потом один из моих информаторов поделился сведениями. Оказалось, что MACV — Командование по оказанию военной помощи Вьетнаму — всерьез обеспокоено тем, что находят обезглавленные трупы солдат. Информатор сказал, что точных цифр у него нет, но за последний год — больше дюжины бойцов. В MACV решили, что это какая-то отмороженная, садистская группировка вьетконговцев или северян, а может, даже наемники или бандиты. В любом случае, им это пришлось не по душе, и они собирались что-то предпринять.
Когда я узнал, что к делу подключилась Первая воздушно-кавалерийская дивизия, я понял, что должен в этом участвовать.
Когда видишь черно-желтую нашивку воздушной кавалерии, знаешь — грядет серьезное дело. Знаешь, что готовится крупная операция. Эти ребята были хороши, возможно, лучшее пехотное подразделение во Вьетнаме. Когда они появлялись на сцене, счет трупов взлетал до небес, а северовьетнамской армии приходилось несладко. Эти парни не раз выручали морпехов, и когда ты был с ними, ты понимал, что видишь элитный отряд настоящих пожирателей свинца. В отличие от морпехов, бессмысленно терявших людей, у Кавалерии было толковое, нестандартно мыслящее командование, и они обычно выполняли задачу без лишних потерь. Пока морпехи бросались на врага, пытаясь утопить его в собственных телах, Кавалерия хватала его прямо за горло.
Человек, которого я искал, был полковником воздушной кавалерии по имени Фрэнк Талливер. Старой закалки служака, но с тем безумным, нестандартным мышлением, на котором держалась вся воздушная кавалерия. Высокий, худой, с жесткими седыми волосами, любитель крепкого словца, с лицом, будто высеченным из кремня. Взглянешь на него — и сразу ясно: перед тобой солдат.
Он и не мог быть никем другим.
Я нашел его на заброшенном футбольном поле в Сайгоне. Кавалерия провела крупную операцию на севере, и Талливер, верный себе, притащил сотни трупов северян для фотографирования и изучения. Помните капитана Моралеса из 101-й воздушно-десантной, с которым я познакомил вас в тот серый, сырой (и зловещий) день в Бай Локе? Так вот, Моралес любил возиться с трупами, но по сравнению с Талливером он был дилетантом. Талливер набивал счет убитых еще со Второй мировой. Только рак и сердечные приступы забирали больше жизней, чем Фрэнк Талливер.
Он знал толк в мертвецах. Они были ему по нраву.
Поэтому его парни прозвали его "Жнец", но никогда не говорили это в лицо, похожее на надгробную плиту. К нему обращались "сэр", иначе медикам пришлось бы вытаскивать его ботинки из твоей задницы.