Я знаю наверняка только то, что сбежал и был подобран патрулем "зеленых беретов", которые вытащили меня оттуда. Это документально подтверждено. После этого я почти месяц провалялся в госпитале в Дананге. Очнулся только на второй неделе. Мои воспоминания, настоящие воспоминания, начинаются именно с того момента. Когда меня выписали, я убрался из Вьетнама и никогда не возвращался. Шли годы, и я убедил себя, что ничего этого на самом деле не было. Я разговаривал с другими ветеранами, и когда удавалось завоевать их доверие, они рассказывали истории такие же безумные, как моя. Тропическая лихорадка. Галлюцинации. Наркотики. Временное помешательство. Мы все слышали одну и ту же историю, снова и снова.
Я отправился во Вьетнам писать репортажи и нашел главную историю своей жизни, но так и не смог ее написать. Вот тебе и ирония судьбы.
Война закончилась много лет назад, но сейчас она ближе, чем когда-либо.
Видите ли, мои галлюцинации нашли меня снова.
Должно быть, охотнику за головами потребовалась чертова уйма времени, чтобы выследить меня, но он справился. Почти через тридцать лет после войны. Две недели назад, если быть точным. Глубокой ночью я проснулся и учуял его мерзкую вонь, увидел его чудовищный силуэт за окном. С тех пор я каждую ночь перебираюсь с места на место, мои сбережения тают, а люди ищут меня, потому что думают, что я спятил — и они правы.
Они не узнают, насколько я безумен, пока не найдут мое обезглавленное тело в какой-нибудь промерзшей ночлежке, среди крыс и обезумевших от страха алкашей, пока не увидят эти гигантские грязные следы на полу, кишащие червями.
Но мою голову они не найдут.
Она будет торчать на колу где-то в далеких, душных джунглях на другом конце света, в том стигийском краю небылиц, населенном ограми, троллями и охотниками за головами.
Сталинград представлял собой ведьмин котел, бурлящий и пылающий. Ночью его пылающее зарево было видно за тридцать миль. Ракеты, бомбы и артиллерийские снаряды падали круглосуточно, создавая горы обломков высотой с двухэтажные здания, по которым бродили стаи бродячих собак и были усеяны тысячами замерзших трупов. Днем от кремированных останков города поднималась черная пелена дыма и взвешенной пыли, а ночью она затягивалась, как непроглядный туман. А снег все шел и шел, и тела накапливались.
После четырех месяцев ожесточенных боев между немецкой 6-й и советской 62-й армиями, Сталинград превратился не в город, а в огромный безжизненный труп, который превратился в скелет, сырой и изношенный, с раздробленными и тлеющими костями. Люди сражались с ордами кладбищенских крыс и тощих, как доски, собак среди руин за объедки, иногда поедая друг друга и самих себя. И хотя для одних огромный кипящий кладбищенский двор был зверством, для других — красноглазых тварей, выползающих из теней, — это была возможность.
За пределами разрушенного здания ветер завывал и стонал, проносясь по выщербленному городскому ландшафту, словно призрак из разорванной могилы. Вдалеке грохотали противотанковые пушки, с улицы доносились крики. А внутри — обломки, пыль и напряженная тишина, нарушаемая лишь гортанными стонами умирающего. При жирном свете мерцающей масляной лампы капрал Люптманн работал над ним, хотя и знал, что это безнадежно. Он достал из медицинской сумки последний пузырек с морфием, наполнил шприц и ввел его в руку умирающего.
— Держите его, — сказал он сержанту Штайну и лейтенанту Кранцу. — Не позволяйте ему двигаться.
Времени на то, чтобы дать морфию подействовать, не было. Русская граната разворотила ему брюшную полость, и Люптманн грязными пальцами копался в фиолетовых кишках и кусках желтого жира, прижимая петли внутренностей на место, пока текла кровь и умирающий содрогался. От зияющей раны шел пар, и Люптманн был рад теплу, которое разжимало его окоченевшие пальцы, облегчая работу. Освещение было настолько слабым, что он делал это в основном на ощупь, находя поврежденную артерию и чувствуя, как горячая влага проникает в пальцы. Он зажал ее и перевязал, но кровь все равно хлынула, когда он прижал к ней марлевую компрессионную повязку.
— Пустая трата времени, — сказал Штайн спустя пятнадцать минут. — Он — мертвец.
— Заткнись, — сказал ему Кранц.
Но Люптманн знал, что он прав.