Когда ее безумный смех эхом разнесся в ночи, Кэбот потянулся к щиколотке, чтобы посмотреть, что его сдерживает. От боли перед его глазами вспыхнули белые точки.
Медвежий капкан. Шипы вонзились ему в лодыжку, вонзились глубоко, как пасть тигра. Он попытался раздвинуть их, но чуть не умер от боли. Его руки потемнели, и с них капала вода.
Еще две фигуры вышли из темноты.
От них воняло смертью.
Кэбот закричал, но мясистая, влажная рука зажала ему рот. Где-то во время процесса он потерял сознание.
Позже он проснулся от жужжания.
Женский голос, но хриплый и сухой, будто ее горло было забито грязью и опавшими листьями. Его глаза открылись, закрылись, снова открылись. Он находился в комнате, в которой пахло засохшей кровью и прогорклым мясом — запах, сбивающий с ног. На каминной полке мерцали свечи, отбрасывая во все стороны жирные колеблющиеся тени.
Жужжание продолжалось и продолжалось.
Под ним доносилось почти ровное гудение мух.
Что-то ползало по его лицу, но он не осмелился пошевелиться.
Он пытался вспомнить, осмыслить это, но смог вызвать в памяти только мимолетные, темно-бордовые образы тумана и охотящихся в нем тварей. Потом эта злая маленькая девочка. Медвежий капкан. Затем… Господи, всего лишь искаженный кошмар, в котором его тащат сквозь туман, тащат за капкан, который зажал его лодыжку, и агония швырнула его во тьму.
Его нога онемела ниже колена, и он не знал, хорошо это или плохо. Но он знал, что капкана уже нет. Не двигаясь, не решаясь показать, что он вообще жив, он огляделся. Похоже, он был в гостиной… или в том, что когда-то было гостиной. На стенах висели капканы из нержавеющей стали. Повсюду петлями и завитками была разбрызгана старая кровь, в грязном свете казавшаяся черной.
Но постепенно он начал понимать.
Он был брошен на пол, в лужу крови, ставшей липкой и холодной. Вокруг него были сгорбленные фигуры, безмолвные, вонючие, усеянные мухами. Выпотрошенные туловища, обглоданные конечности, слепые лица, ободранные до костей. Он оказался в куче человеческих останков. Он почувствовал, как что-то внутри него стало влажным и теплым, когда он это понял. Ловушки на стенах и столы со сверкающими столовыми приборами, пилами и топорами. Свет свечей отражался от луж засохшей крови, смешанной с тканями и волосами. Мухи заполнили воздух облаками, поднимаясь и опускаясь, чтобы поесть. Они исследовали его губы, его ноздри, десятки из них ползали по его раненой лодыжке. У его левого локтя была голова, покрытая личинками, в ее череп был воткнут тесак.
Он бы закричал, но какой в этом смысл? Он никогда в своей жизни не был так одинок, как сейчас. Это жужжание. Он поднял голову и в тусклом свете увидел женщину. Волосы у нее были длинные и бесцветные, спутанные жиром и засохшей кровью, а ее лицо было ужасающим. Там, где раньше находился ее нос, была впадина в форме черепа, какая-то раковая язва прогрызла ее и распространилась, оставив зияющую ямку без плоти в центре ее лица. Черная пропасть, в которой нерестились жуки-падальщики. Ее глаза были темными и блестящими, а зубы торчали из безгубой пасти.
Она напевала.
Над чем-то работая.
Кэбот еще немного повернул голову и увидел. Она стояла на коленях перед трупом, работая ножом, как женщина, готовящая курицу к воскресному обеду. Распиловка, резка. Она выдернула влажные петли кишечника и блестящие комочки органа, разделив их, перебросила змеевидную ленту из внутренностей через плечо. Мухи накрыли ее, накрыли то, над чем она работала. Она радостно напевала. Теперь она полезла в тканевые мешки и посыпала их содержимым выдолбленный живот, наполняя его. Теперь прошивала кишку иглой и ниткой.
Кэбот задрожал. Он ничего не мог с собой поделать. Затем в дверь вошел мужчина в таких же бесформенных, похожих на саван, лохмотьях, в которые была одета женщина. Его лицо было белым и мясистым, покрытым сегментированными зелеными червями. Похоже, они его не беспокоили. Он обвил веревкой лодыжки трупа, а другой конец перекинул через грубую балку над головой. Вместе они тянули и поднимали, пока тело не зависло в воздухе, а кончики пальцев едва касались пола.
Они закрепили веревку.
И тогда Кэбот увидел его лицо:
Это был пацан. Глупый, тупой гребаный пацан. Вот как все закончилось для него в этом логове каннибалов — он стал добычей. Осознание этого заставило разум Кэбота раскручиваться до тех пор, пока он не почувствовал себя безнадежным, спокойным, бессмысленным. Парень был всего лишь домашним скотом, которого нужно было зарезать, одеть и приправить, выдержать для обеденного стола.
Кэбот знал, что он будет следующим.