Прохожу обратно через турникеты, затем бегу к сломанным эскалаторам, ведущим к платформе Виктории южного направления С грохотом спускаюсь, едва не теряю равновесие у самого низа и сбиваю в сторону знак, предлагающий пассажирам воспользоваться лестницами. Мне очень нужно найти немного воды. Срочно.
Выбираю другой туннель, который обещает вывести меня обратно к платформам Центральной линии западного направления, через нее можно попасть на «Марбл Арк». Оттуда до станции Виктория ходит множество автобусов.
В туннеле уборщик, высокий и тощий африканец в светящемся нагруднике, пихает шваброй что-то, лежащее на полу. Он поставил вокруг «опасной зоны» заграждение из брезентовой ленты, натянутой между четырех пластмассовых столбиков.
Кажется, там кто-то навалил кучу тряпья. Или, возможно, это гнездо одного из городских бездомных, недавно оставленное обитателем. Но в груде мусора определенно присутствует мышиная активность, похоже, в ней остались какие-то объедки. Рот у меня наполняется слюной.
Женщина на очень высоких шпильках нагибается над лентой заграждения. Наклонив голову, тычет тонким запястьем костлявую руку в грязной куче на плиточном полу, будто заметила что-то ценное.
Я проношусь мимо. У кого есть время возиться с этим по пути на работу? Вся эта неторопливость здесь внизу не перестает удивлять меня. Я просто хочу, чтобы все отошли в сторону. Их мысли и движения такие же медленные и прерывистые, как и транспортное обслуживание подземки. Как вот этот парень, уже пьяный с утра. Ползет на четвереньках и тащит за собой грязный лист картона. Встань прямо, мужик! Заправь свою чертову рубаху.
Человек, идущий впереди него, двигается гораздо быстрее. Даже быстрее, чем я. Хотя он на костылях. Размахивает деревянными палками взад-вперед, будто шагает на ходулях. Когда у мужчины лысеет макушка, ему необходимо постригать по бокам волосы. У этого же верхняя часть головы похожа на веснушчатую скорлупу, окаймленную клочковатой растительностью вроде той, которая свисает с ветвей деревьев на болотах. Меня передергивает.
Свет на арке в конце туннеля не горит. Что-то проносится мимо выхода, и на него падает слабый мерцающий свет от единственной работающей в переходе лампы. У меня начинает сильно кружиться голова, и я плохо понимаю, что происходит. Что бы ни пересекло сейчас на моих глазах арку, оно двигалось на четвереньках, быстро, как собака, а туловище у него было тощим, как у гончей. Но это не могло быть животное, потому что я определенно видел галстук на сморщенной шее, а еще рубашку.
К тому времени, как я достигаю платформы Центральной линии восточного направления, сил у меня совсем не остается. Ноги горят, а в горле пересохло так, что я вряд ли смогу говорить. Здесь тоже прохлаждается довольно много людей. Никто не стоит. Все сидят на переполненных скамейках, изученные ожиданием. Это видно невооруженным глазом. Они едва могут сидеть прямо. А те, кто еще держится, просто упираются головами в грязные стены, раскрыв глаза и разинув рты. В этом тусклом коричневатом свете люди походят на обитателей склепа под собором или жертв концлагерей, сваленных грудами за колючей проволокой и обнаруженных союзниками в конце войны.
Я кладу свой портфель на пол рядом с переполненной скамьей и сажусь на него. Из-за усталости мне не стыдно елозить задницей на полу, будто какому-то чокнутому юному художнику. Я громко смеюсь. И мой смех эхом разносится вокруг.
Портфель тоже нуждается в замене. Кожа в большинстве мест стерлась, а в двух уголках виден торчащий металлический каркас. Мне подарили его, когда я увольнялся с последнего места работы. Шнурки тоже развязались. У меня нет сил завязывать их. Просто нужно немного посидеть здесь и перевести дух. Закрой глаза. Успокойся.
Я резко просыпаюсь, когда что-то касается лица. Что бы это ни было, оно, кажется, уже исчезло к тому моменту, когда я размыкаю слипшиеся веки. Должно быть, кто-то задел подолом пальто, когда вставал со скамьи рядом со мной. Если это так, то оно нуждается в хорошей чистке, поскольку пахнет, будто его достали из переполненного мусорного бака. Однако рядом никого нет. И я не видел, чтобы кто-то поскальзывался и падал с края платформы на рельсы. Поэтому, кто бы то ни был, он, наверное, довольно быстро убежал в боковой туннель.
Неужели я пропустил объявление? Голова у меня тяжелая, шея ноет.
Табло по-прежнему обещает поезд до Илинг-Бродвей через одну минуту, как и тогда, когда я только попал сюда. Я уверен, что прибывающий состав вырвал бы меня из дремоты. И на скамейке рядом со мной тоже никто не шевелится.
Поднимаюсь на ноги, коленные суставы будто деревянные.