На лбу Зароффа выступила испарина. Я мог поклясться, что увидел на морде того черного зверя настоящую ненависть, когда он смотрел на человека. Дрессировщики, с оружием наготове, приблизились к решеткам снаружи. Они что-то чувствовали. Почему он ничего не делал?
Леопарды зарычали еще громче. Теперь они сгруппировались за пантерой, и та, шаг за шагом, медленно двигалась вперед. Ее хвост торчал прямо, но она ни разу не отвела глаз от измученного белого лица Зароффа.
Вдруг, с криком почти человеческой ярости, черное тело зверя поднялось в воздух и прыгнуло на шею Зароффа. Леопарды тоже бросились, и человек оказался под клыками десяти диких кошек. Из обагренных кровью губ раздались крики, и когда четыре дрессировщика выстрелили вслепую, накачивая свинцом этот клубок пылающих желтых тел, стреляя снова, снова и снова, все стихло…
Конец наступил быстро; остались только мертвые тела возле изуродованных останков, что некогда были капитаном Зароффом. Никто больше не упоминает о происшедшем, но сама трагедия была не так ужасна. Я нашел правду в личных бумагах Зароффа, и узнал вещи, которые скрывались.
Теперь я знаю, почему Зарофф покинул Африку, и что он действительно узнал о культе леопарда. Теперь я знаю, почему он хвастался, что у него будет величайшее животное в мире, и почему он принял такие необычные меры предосторожности, чтобы самому охранять и заботиться о зверях. Я знаю, почему он смог их так хорошо обучить, и почему Убанги думали, что он разговаривает с животными.
И я знаю, как ушла его жена, и что она пыталась сказать боссу. Это не приятное знание — те вещи в бумагах и дневниках мертвых укротителя.
Но это бесконечно более терпимо, чем память о том, что последний страшный взгляд — страшный взгляд на то, что лежало на арене, когда умерли Зарофф, леопарды и пантера. Я никогда не смогу забыть этого, потому что это окончательное доказательство всего, во что я боялся верить.
Капитан Зарофф в растерзанном виде лежал в большой луже крови. Вокруг него лежали тела тех, кого убили люди с ружьями, — девять трупов, но не леопардов, а негров. Негры, люди-леопарды из Африки.
И десятая — ужасная тварь, которая рвалась к горлу Зароффа; новая черная пантера с человеческими глазами — была его женой, Камиллой!
Не стоило мне посещать бал-маскарад Хенрикуса Ваннинга. Даже если бы никакой трагедии не произошло, мне было бы лучше отказаться тем вечером от его приглашения. Теперь, когда я уехал из Нового Орлеана и могу спокойней думать о случившемся, я понимаю, что совершил ошибку. Воспоминание о последнем, необъяснимом миге до сих пор наполняет меня ужасом, с которым не в силах справиться холодный рассудок. Если бы я мог хоть что-то подозревать заранее, ко мне не приходили бы сейчас неотвязные кошмары…
Но в те дни, о которых я сейчас рассказываю, я не испытывал ни малейших дурных предчувствий. Я был чужаком в шумном городе Луизианы — и чувствовал себя очень одиноким. Сезон Марди Гра только подчеркивал это ощущение полной изоляции. В два первых праздничных вечера, устав от долгих бдений у пишущей машинки, я блуждал один, всем чужой, по странно искривленным улицам, и веселая толпа, казалось, насмехалась над моим одиночеством.
Работа в то время очень утомляла меня — я писал для одного журнала серию египетских рассказов — и мое душевное состояние нельзя было назвать уравновешенным. Днем я сочинял в своей безмолвной комнате, и в сознании вставали образы Ньярлатхотепа, Бубастис и Анубиса; мои мысли населяли жрецы и храмовые процессии далеких веков. А по вечерам, не узнаваемый никем, я бродил среди беспечных толп, более нереальных, чем причудливые видения прошлого.
Но довольно оправданий. Если уж говорить совсем откровенно, на третий вечер, после тяжелого дня, я вышел из дома с отчетливым намерением напиться. В сумерках я вошел в кафе и роскошно пообедал в компании бутылки персикового бренди. В переполненном кафе было жарко; фривольные маски в карнавальных костюмах, казалось, вовсю наслаждались царствием Мома.
Вскоре это перестало меня беспокоить. После четырех бокалов бесспорно превосходного ликера кровь эликсиром побежала по венам, в голове забурлили дерзкие и безрассудные мысли. Теперь я начал с интересом и пониманием разглядывать окружавшую меня безликую толпу. Все они тоже пытались бежать этим вечером — бежать от невыносимой монотонности и нудной банальности. Толстый человек в костюме клоуна, сидевший поблизости, еще час назад выглядел полнейшим болваном; но теперь я сочувствовал ему. Под масками этих незнакомцев я видел безысходность и тоску, и мне нравилось, что они так отважно искали забвения в вихре Марди Гра.
