— Нет. Я насмотрелся на то, что произошло здесь, в «опытных масштабах», так сказать.
— Ну и? Преступники сознались в своих преступлениях, люди перестали лгать друг другу. Разве это так плохо?
— Что касается преступников — нет. Но для обычных людей это может оказаться катастрофой. Представьте себе: врач говорит больному, что тот умирает от рака, жена сообщает мужу, что он не отец ее ребенка, — примеров сколько угодно. У всех есть тайны или почти у всех. И лучше не знать полной правды — как о других, так и о себе.
— Но вы посмотрите, что сейчас происходит в мире.
— А я смотрю. Моя работа в том и состоит — сидеть за этим столом и смотреть, как мир вертится. Иногда от этого верчения голова кругом вдет — но, по крайней мере, мир не рушится. Потому что держатся люди. А чтобы люди не упали, им нужна красивая ложь. Ложь об абстрактной справедливости не умирающей романтической любви. Им необходима вера в то, что добро всегда побеждает. Даже наше представление о демократии может быть ложным. Но мы бережем эту ложь, как и все остальные виды лжи, и стараемся жить так, как будто все это правда.
— Может быть, вы и правы, — согласился Сэттерли. — Все же стоит подумать о перспективах, которые перед нами открываются. Ведь я мог бы устранить самую возможность войн…
— Допустим. Военные и политические лидеры увидят свои побуждения в истинном свете — и переменятся. На время. — Но мы будем продолжать применение газа! — воскликнул Сэттерли, — Есть и другие честные люди. Мы соберем средства, поставим это предприятие на широкую ногу. И кто знает — может быть, после многократного вдыхания газа люди вообще потеряют способность лгать. Вы понимаете? Мы навсегда избавимся от самого страшного последствия лжи — войн!
— Я понимаю, — кивнул Тиббетс. — Прекратятся войны между государствами. И начнутся сотни миллионов индивидуальных войн. Войны в умах и сердцах людей. Прокатится волна сумасшествий, убийств, самоубийств. И в этой волне, вызванной обрушенным на людское море избытком правды, утонут дом, семья — да что там, погибнет вся социальная структура общества.
— Я не закрываю глаза на известный риск. Но подумайте о том, что мы можем выиграть.
Тиббетс отеческим жестом положил ему руки на плечи.
— Я хочу, чтобы вы обо всем этом забыли, — сердечно сказал он. — Не стройте планов относительно производства «газа правды» и обработки им правительственных учреждений. Не нужно, иначе мы все погибнем.
Сэттерли молча смотрел в окно. Издалека доносился гул реактивного самолета.
— Вы — честный человек, — снова заговорил Тиббетс. — Один из немногих. Я это давно понял и, пожалуй, восхищаюсь вами. Но будьте же реалистом, посмотрите на вещи с моей точки зрения. Мне от вас многого не нужно — скажите только, что не затеете ничего неразумного. Оставьте мир таким, как он есть. — Он помолчал. — Дайте мне честное слово.
Сэттерли колебался. Он действительно был честным человеком, поэтому долго не мог заставить себя ответить. Потом все-таки ответил:
— Даю честное слово, что не стану ничего делать…
И это была ложь…
Леди стартовала с космодрома незадолго до рассвета первого апреля. При ней была полная обойма принимающей и передающей аппаратуры, и с нею она возносилась в космос. По прогнозам специалистов, к вечеру она должна была достигнуть солнечной орбиты.
С. О. Бушвакер стартовал со своей кровати сильно позже того, как рассвело — но, по факту, в тот же день. При нем была полная обойма бензедрина и транквилизаторов, и с нею он возносился в свой офис UBC в Голливуде. По прогнозам знакомых, орбиты-то он, может быть, и достигнет к вечеру, но потолок — уж точно не пробьет.
Леди — или беспилотный спутник 64, ведь именно под таким именем она проходила в официальной документации и отчетах любопытных астрономов, отслеживающих ее курс, — легла на солнечную орбиту в три часа дня по земному времени. Об этом следящим за ее прогрессом ученым сообщил направленный к Земле сигнал.
С. О. Бушвакер — «Собакер», как в сердцах прозвали его младшие сотрудники студии, ответственные за голубизну национального экрана, — рухнул в свое кресло тоже в три часа дня, с надкушенным мясным пирогом из забегаловки через дорогу в руке. О качестве продукта стенам его кабинета, повидавшим многое на своем веку, сообщило бурчание его кишок.
Что спровоцировало сбой в работе Леди получасом спустя — до сих пор неизвестно, чего нельзя было сказать об инциденте с Бушвакером, имевшим место ровно в то же время. Он сидел в своей личной смотровой комнате и просматривал новое комедийное шоу про семейку забавных деревенщин под названием «Крутые охотники на кроликов», когда грянул гром. Из офиса по соседству на звук потянулся персонал, почти ожидая, что неизбежное наконец-то случилось, и перегретый кинескоп взорвался.
Кинескоп оказался цел — основательно подорвался сам мистер Бушвакер.
— Слышали? — одуревшим голосом обратился он к ним.
