Месье, должно быть, интересуется музеем? Похоже, он стал частым гостем. Хорошая работа, правда? Он, Пьер Жаклен, сделал все это. Да, за последние восемь лет он хорошо изучил дело создания восковых фигур. Нанять помощников стоило немалых денег, так что, за исключением редких групповых композиций, Жаклен сам делал все фигуры. Люди оказали ему честь, сравнив его работы с работами Тюссо. Без сомнения, он мог бы получить там место в штате, но предпочитал вести собственное небольшое дело. Кроме того, здесь было меньше публичности. Но фигуры … они были хороши, не так ли? Вот где ему пригодились его медицинские познания. Да, в прежние времена он был доктором Жакленом. Месье восхищается его женой, не так ли? Что ж, это странно — ведь были и другие. Они тоже приходили регулярно. Нет-нет, не надо обижаться. Было бы глупо ревновать к восковому изваянию. Но странным было то, что люди все еще приходили; некоторые из них даже не знали о преступлении.
Преступлении?
Что-то в сером лице маленького человека, когда он отметил это, заставило Бертрана навострить уши, чтобы задать вопросы. Старик ответил без колебаний:
— Неужели вы не знаете? — спросил он. — Ну, время идет, а газеты быстро забывают обо всём. Это было довольно неприятно — не удивительно, что я захотел побыть один, и дурная слава заставила меня отказаться от практики. Вот как я начал работу здесь, чтобы уйти от всего этого. Она сама виновата.
Он указал на статую.
— Дело Жаклин, так его называли — из-за моей жены. Я ничего не знал до суда. Она была молода, одна в Париже, когда я женился на ней. Ничего не знал о ее прошлом. У меня была практика, я был занят, большую часть времени отсутствовал. Я и не подозревал ни о чем. У нее оказалась патология, месье. По ее поведению я догадывался о некоторых вещах, но любил ее и никогда не предполагал ничего совсем плохого.
Однажды я привел в дом пациента-старика. Он был очень болен, и она преданно ухаживала за ним. Однажды ночью я пришел довольно поздно и нашел его мертвым. Она перерезала ему горло хирургическим ножом — как вы понимаете, я подошел к ней бесшумно — и пыталась продолжить дальше.
Ее забрала полиция. На суде все выяснилось: и о молодом человеке в Бресте, которого она прикончила, и о двух мужьях, от которых избавилась в Лионе и Льеже. И она призналась в других преступлениях, всего в пяти. В обезглавливаниях.
О, поверьте мне, я был очень расстроен! Это случилось много лет назад, тогда я был моложе. Я любил ее, и когда она призналась, что собирается прикончить меня следующим, я почувствовал … впрочем, неважно. Она была хорошей супругой, тихой, нежной и любящей. Вы сами видите, насколько она была красива. И обнаружить, что любимая сошла с ума! Такая убийца … это было ужасно.
Я сделал все, что мог. Я все еще хотел ее, после всего этого. Это трудно объяснить. Мы пытались сослаться на невменяемость. Но она была осуждена, и ее отправили на гильотину.
«Как нескладно он рассказывает эту историю!», — подумал Бертран. — «Материал для трагедии, а он превращает его в фарс! Когда жизнь будет соответствовать искусству?»
— Разумеется, моя медицинская практика была уничтожена. Газеты, реклама — все это фатально сказалось на работе. Я потерял все. Потом начал новое дело. Делал гипсовые бюсты, медицинские скульптуры, чтобы немного подзаработать за эти годы. Я взял свои сбережения и открыл музей. Должен сказать, все эти несчастья расстроили меня, и я был в плохом состоянии, когда начинал. А преступлениями заинтересовался по очевидным причинам. Вот почему я специализируюсь на таких вещах.
Коротышка снисходительно улыбнулся, словно вспоминая давно умершие и забытые чувства. Он похлопал Бертрана по груди с весёлым дружелюбием, которое тот счел отвратительным.
— То, что я сделал, было отличной шуткой, а? Я получил разрешение от властей спуститься в морг. Казнь уже состоялась, а я хорошо знал свое дело — даже выработал свою технологию. Отправившись в морг, я сделал модель своей жены. Прижизненную — вернее, посмертную. Да, я сделал модель, и это отличная шутка. Она обезглавливала жертв, а теперь была обезглавлена сама. Так почему бы не сделать ее Саломеей? Иоанн Креститель тоже был обезглавлен, не так ли? Вот такая шутка!
Лицо коротышки вытянулось, светло-серые глаза заблестели.
— Возможно, это была не совсем шутка, месье. По правде говоря, тогда я сделал это из мести. Я ненавидел ее за то, что она сломала мне жизнь, за то, что все еще любил ее, несмотря на все совершённые злодеяния. И в моих поступках было больше иронии, чем юмора. Я хотел, чтобы она была в воске, стояла здесь и напоминала мне о моей жизни, о моей любви и ее преступлении. Но это было много лет назад. Мир позабыл про это, и я тоже. Теперь она просто красивая фигура — моя лучшая скульптура.
