Здесь были остроумные критические заметки По касательно различных литературных произведений, запутанные депрессивные излияния разума, тонущего в алкоголе и отчаянии, наброски рассказов и стихотворений. Безумный вопль о помощи здесь перемежался с гимном, воспевающим красоту жизни. Любовь и ненависть, решимость и нерешительность, томление и беспокойство, радость и меланхолия — все нашло отражение на этих исписанных листах. «Мрачный Эдгар» представал одаренным эрудитом и бессвязно мыслящим алкоголиком, любящим мужем и неистовым любовником, гордым творцом и разбитым нищетой ничтожеством, грандиозным мечтателем и горьким реалистом, ученым и мистиком… словом, являл из себя ту энигму, коей был при жизни.
Бокалы вновь наполнились. Мои губы приникали к стеклянному краю жадно — еще более жадными были мои глаза. Впервые истинный азарт Ланселота Каннинга передался моим собственным чувствам: я осознал то увлечение, что можно обрести, прослеживая судьбу По-человека и По-писателя, создававшего трагедии, жившего трагедиями, бывшего трагедией. Очарованного тайной — и окутавшего тайной же свои бытие и смерть, ставшего воплощением тайны на литературной сцене, тайны, которую так и не разгадал Артур Каннинг, несмотря на свою ревностную охоту за письмами.
— Увы, мой отец ничего нового не узнал, — признался Ланселот. — Его вклад в коллекцию был неоценим, но поиски требовали продолжения. К тому времени я был уже достаточно взрослым, чтобы разделить его интерес. Пройдите сюда. Он подвел меня к богато украшенному сундуку, поставленному под окнами у западной стены комнаты. Преклонив колени, он открыл его — и быстрыми, отточенными жестами извлек изнутри, один за другим, несколько предметов, принадлежавших некогда самому По. В их числе был дневник, который он вел во время своего пребывания в Вест-Поинте, россыпь именных билетов на различные спектакли — память о его бытности театральным критиком, перо, которым По пользовался в свой «редакторский» период, веер его юной жены Вирджинии, брошь миссис Клемм, галстук-бабочка и — экое диво! — потрепанная временем, вся в сколах и трещинах, флейта.
Мы выпили еще, и я понял, что отдаюсь во власть вина безраздельно. Лицо Ланселота приобрело отчего-то трусливое выражение, но в глазах его при этом плясали веселые чертики. Из разрозненного вороха реликвий он выловил маленькую коробочку и продемонстрировал мне. Вид у коробочки был невзрачный, ничем не примечательный, и я спросил, какую же роль она играла в жизни По.
— В жизни? — Очевидная дрожь коверкала черты лица Ланселота, но он старался хранить жутковатую улыбку. — Этот коробок — вы наверняка уже поняли, — в угоду жуткому замыслу его создателя воспроизводит в общих чертах ту шкатулку, которую По описал в рассказе «Береника». Он связан не с жизнью, а со смертью писателя. Вещицу эту сделал, на самом деле, мой дед Кристофер Каннинг. Именно ее он прижимал к груди мертвой хваткой, когда нашли его остывающее тело. — Снова дрожь, снова гримаса. — Но полно, я еще не показал вам самое главное. Возможно, вам было бы интересно увидеть место, где умер Кристофер Каннинг. Как я уже сказал вам, к концу дней своих он обезумел, но в чем же заключалось его безумство? Знаете, вы кажетесь мне правильным человеком, явившимся в правильное время… так что я посвящу вас во все факты касательно случая дедушки Кристофера. Вы всё узнаете. — Мы оставили кабинет, и темный лестничный пролет привел нас через сводчатую арку к массивной металлической двери, которая — я уже почти не удивлялся, — тоже выглядела знакомо. О тайне, в которую меня собирался посвятить Ланселот Каннинг, я мог лишь догадываться, и под сердцем у меня заскребло некое смутное беспокойство, увы, не укрывшееся от коллекционера:
