Старик в это время привязывал к его ноге бирку и ничего не услышал.
— Буч! — громче повторил репортер. — Буч, я жив…
Гендерсон вздрогнул и внимательно посмотрел на Прадли.
— Буч, это я, Клайв Прадли, — прошептал он. — Я жив! Срочно вызови доктора!
— Мистер Прадли… — изумленно пробормотал старик и нагнулся, чтобы исключить ошибку.
Прадли с трудом ворочал языком. Он и не подозревал, что слова могут даваться с таким трудом.
— Ничего, Буч, главное, что я жив, — кое-как пробормотал он. — Вытащи меня отсюда и позови доктора.
Буч Гендерсон нахмурился. Он явно колебался, не зная, как поступить. Вместо того чтобы броситься за доктором, старик взял сложенную простыню и зачем-то развернул ее.
— Мистер Прадли, я же вас предупреждал — больше никаких розыгрышей! — строго, но без злобы проговорил старый сторож. — Одной шутки для сегодняшней ночи вполне достаточно. Сержант не простит мне… Нет, мистер Прадли, две шутки — это явный перебор.
С этими словами Буч Гендерсон накрыл Прадли простыней и задвинул двенадцатый ящик на место. Потом он закрыл дверцу и неторопливо вернулся в свою каморку. Негромко покряхтывая, Буч сел за стол, уставился на стену и принялся терпеливо ждать окончания смены.
— Ну, — спросил Эд, — как там наша новая соседка?
Эвелина смотрела на вязание, лежащее на коленях.
— Нормально, — ответила она.
— Я говорил с ней перед обедом во дворе. Оказывается, они жили в Калифорнии. Она произвела на меня впечатление милой и простой женщины.
— А! они приехали из Калифорнии?
— Интересно, правда?
— Ну да.
— Вот и компания для тебя. Это позволит тебе меньше заниматься собой, — настаивал он.
— Я редко ее вижу… Иногда случается поговорить, когда она развешивает на веревке белье.
— Тебе это полезно, — горячо произнес он. Лицо его стало внимательным, как у врача на осмотре.
Эвелина вернулась к своей работе, и спицы снова начали позвякивать.
Вязание было чем-то вроде лекарства, предписанного ей.
— Она вешает белье так, будто вымещает гнев на своей стирке. Она прицепляет прищепки к рубашкам, словно наносит им удар ножом.
— Эви! — голос Эда был недовольным.
— Это правда, — упорствовала Эвелина. — Возможно, потому что рубашек чересчур много. Четырнадцать штук. По две на день. Может, ее муж маньяк чистой рубашки.
Эд смял, опуская, свою газету.
— Эви, — сказал он, — не нужно заставлять работать свое воображение. Не надо выискивать мании и фобии у других. Это вредно для здоровья. Я надеялся, для тебя будет достаточно прошлогоднего курса обследований и психоанализа после твоей нервной депрессии.
Эви думала о веревке, на которой хлопало белье, когда соседка развешивала его с необъяснимой свирепостью.
— Быть может, она устает, стирая и гладя по стольку рубашек каждую неделю, — сказала она. — Может, ее уже тошнит. Возможно, именно поэтому у нее такой вид, словно она протыкает их насквозь бельевыми щипцами.
— Послушай, Эви, ты уже почти поправилась, — Эд старался оставаться спокойным. — Ты не имеешь права распускать свой воображение по поводу самых нормальных вещей. Это нездорово. У тебя снова будет срыв.
— Извини меня, Эд, — она опять взялась за вязание. — Я больше никогда не буду ничего воображать.
— Вот и хорошо, — вздохнул Эд с облегчением. — Сказала она тебе, чем занимается ее муж?
— Он торговый представитель, — ответила Эвелина, позвякивая спицами. — Он продает режущие товары в рестораны… ножи, топоры, шинковки…
— Ну вот, мы и добрались до причины, — заметил Эд. — Торговые представители должны выглядеть безупречно. Поэтому он и меняет рубашки так часто.
— В самом деле? — Эвелина изучала свитер. Серая шерсть не имела ничего бодрящего. И она решила чем-нибудь оживить ее, маленьким орнаментом — красным, вероятно. — Ты его видел?
— Нет, — Эд снял и протер очки. — А ты?
— Каждое утро вижу. Он отправляется на работу чуть позже тебя. Он оставляет машину в аллее, перед окном нашей кухни. Появляется, когда я мою посуду после завтрака.
Эд полистал газету и остановился на спортивной рубрике.
— Как он выглядит?
— Очень высокий и тонкий, как лезвие ножа. Носит всегда серое. Он наводит меня на мысль о серой змее.
— Эви! — голос Эда прозвучал раздраженно. — Перестань говорить глупости.
— Хорошо. — Она поднялась. — Я иду спать.
В спальне она на мгновение задержалась перед окном. В соседнем доме виднелся свет; оранжевая полоса между прикрытыми шторами в оконном проеме образовывала продолговатый разрез в ночи. Она легла, приняла таблетку нембутала и заснула.
Каждое утро, поверх мыльной пены над раковиной с грязной посудой, она видела соседа; длинными шагами он направлялся к машине и усаживался возле ящика с образцами своих товаров. Он был худощав, черты его лица заострялись, как ножи, которые он продавал, глаза глубоко западали в орбитах. Машина трогалась с места и, проскрежетав по гравию, уезжала.
