Что-то скользнуло позади него. Теперь он чувствовал холод вокруг себя: прикосновение ледяных пальцев, поцелуй холодных губ, липкую ласку замерзшей руки. А затем ледяная лента была плотно прижата к его шее.
Крик был прерван. Нож упал на пол. Красс почувствовал, как холод стискивает его горло, почувствовал, что падает назад в огромный холод. Он упал в холод, но уже ничего не знал, потому что все замерзало, замерзало…
Прошло несколько недель до того, как Синтию разоблачили как обманщицу в Рино, и прошел почти месяц, прежде чем власти ворвались в резиденцию Красса.
Даже после проникновения в дом потребовалось пятнадцать минут предварительного обыска, прежде чем лейтенант Ли из отдела по расследованию убийств решил спустится в подвал.
Еще пятнадцать минут были проведены в безумных догадках и недоверчивых предположениях.
Именно тогда, и только тогда, Ли позвонил.
— Привет… этот Берк? Ли, Убойный отдел. Да… мы сейчас в доме. В подвале нашли тело, запертое в морозильной камере.
Нет… это мужчина. Уолтер Красс.
Его жена? Да… мы нашли ее, все в порядке. Разрубленную на куски, которые лежат вокруг морозильника. Все, кроме ее правой руки.
Отсутствует? Нет, она не пропала. Она лежит наверху морозильника. Я сказал, что она находится наверху морозильной камеры, удерживая замок закрытым.
Я не знаю, как вам это сказать… но похоже, что эта рука толкнула Уолтера Красса в морозильник, а затем заперла его!
Тридцать три оборота в минуту. Тридцать три откровения в минуту. Вот так он и играет — ночами и днями, днями и ночами. Черный диск кружится, кружится, кружится, игла движется по канавке, колеблется упругая мембрана. Тридцать три прохода — каждую минуту…
Эта штука выглядит, как обычный фонограф. Обманка, скажу я вам! Внутри нет ни трубок, ни проводов. Я вообще не знаю, что там — внутри. Корпус запечатан — а то, что его наполняет, суть достояние Преисподней.
Посмотрите на записывающее устройство. Ничего особенного с виду, да? Неправда. Когда включаешь запись, слышится не человеческий голос — слышна сама человеческая душа!
Вы думаете, что я сошел с ума, да? Я вас за такие мысли не виню. Я тоже думал так, когда мне впервые попало в руки это орудие дьявола.
Я и Густава Фрая почитал за сумасшедшего.
Я всегда знал, что его эксцентричность — плод гениальности. Знал с тех самых пор, как он обучил меня премудростям игры на фортепиано — обучил так, как только он один мог. Трудно поверить — но этот миниатюрный сморщенный старик был одним из самых искусных виртуозов в мире. Он сделал из меня пианиста, и хорошего пианиста. Но всегда — всегда были ему свойственны! — капризность и странные идеи.
Он не сосредотачивался на технике. Пусть твоя душа выражает себя через музыку, наставлял он меня.
Я смеялся над ним втихую. Я полагал это лишь притворством. Но ныне мне известно, что он верил в свои слова. Он научил меня выходить за рамки простого мастерства рояльных клавиш — прямиком в сферу духа. Он был странный учитель — но великий!
После того, как в Карнеги-Холл отгремели мои первые успешные концерты, Густав Фрай исчез из моей жизни. Несколько лет я колесил с гастролями по зарубежью. Во время одного из визитов в Европу я познакомился с Мазин — и женился на ней.
Когда мы вместе возвратились в Америку, мне была явлена будоражащая новость — Густав Фрай лишился рассудка и был заключен принудительно в клинику для душевнобольных. Сперва я был повергнут в шок, потом — принялся восстанавливать произошедшее по частям, опираясь на свидетельства. Но газетные статьи не помогли мне — а истинных обстоятельств, казалось, никто из малочисленного круга общения Густава не знал.
Мазин и я обосновались в небольшой квартире-студии в Верхнем городе, и некоторое время нас сопровождало по жизни лишь счастье.
А потом Густав Фрай объявился вновь.
Никогда не забуду ту ночь. Я был дома один — Мазин пригласили на вечер друзья, и, сидя перед камином, я поглаживал мех Пантеры, нашей кошки. Та вдруг выгнула спину и зашипела — и вот, словно бы из ниоткуда, Густав Фрай скользнул в мою комнату, все такой же маленький, сморщенный, старый. Он был обряжен в лохмотья, но вид его впечатлял. Наверное, так казалось из-за глаз. В них горел все тот же неусыпный огонь.
Клянусь, он испугал меня! Я задал какой-то банальный вопрос, но он не ответил. Он все смотрел на меня и кивал, будто отмечая биение некоего странного, доступного лишь ему одному ритма. Вне всяких сомнений — безумец!
Потому-то черный чемодан, бывший при нем, привлек мое внимание не сразу — слишком уж поразил меня этот призрак прошлого с его четким, словно подчиненным метроному, нервным тиком. Впрочем, он сам вскоре привлек мое внимание к нему — поставив на пол и завозившись с замками.
