Или что – делать задержку, сливать тонну топлива, позориться, а после всего этого лететь с полупустыми баками? Двадцать девять тонн?
Через пять минут второй пилот протянул мне ведомость, где было записано, что в последнюю минуту произошли изменения загрузки: снято несколько пассажиров и часть груза. И кому какое дело, почему их сняли. Все: взлетная масса сто тонн, и топлива записано тридцать.
Эх… Не совсем так исправил, как бы мне хотелось… но ладно, потом разберемся.
Когда Ту-154 создавался, его рассчитывали эксплуатировать на трассах протяженностью где-то две с половиной, ну, три тысячи верст. А нас судьба заставила летать без посадки на Москву, три шестьсот. И без нарушений летать на этом лайнере на нерасчетную дальность – ну никак не получается.
Как-то так на проклятом Западе научились делать самолеты с дальностью и пять, и семь тысяч – не километров, а миль! А миля – 1852 метра, считай, две версты.
Хвалим мы свои самолеты, хвалим по инерции. Выше всех, дальше всех, быстрее всех! Так вот… дальше всех-то и – пшик.
Да, лайнеры наши надежны. Да, лайнеры наши красивы. Но лайнеры наши требуют экипажа в пять человек. И – бесконечные составы с горючим. Это… как парусники против теплоходов. Красив парусник, но неэкономичен, причем, по всем статьям: и по количеству членов команды, и по времени пути, и по регулярности, и по всепогодности… и ушли они в историю.
И чудо советской авиации, сверхзвуковой лайнер Ту-144, с его безмерными аппетитами, сожрал сам себя и тоже ушел.
Вот и заставила экономика наш авиапром попытаться на ходу заменить двигатели на самом массовом нашем лайнере, Ту-154, а их, этих машин, летали ведь сотни. Да только особого эффекта так и не получилось. Двигатели наши, хоть и надежные, но это – вчерашний день авиации, они создавались в шестидесятые годы, а летать на них приходится до сих пор. И другие, более экономичные – такой же вчерашний день. Поэтому-то – и ни по какой другой причине – авиакомпании норовят закупить изношенные «Боинги», и как бы ни были дороги запчасти к ним, все окупится огромной экономией немыслимо дорогого нынче топлива. Ведь расход топлива у импортных самолетов практически вдвое меньше, чем у наших, и он у них и тогда был вдвое меньше, когда мы норовили научить мир жить по нашим теориям.
Взлетели мы на новенькой «Эмке» и потопали на Москву. Самолет как самолет, мы быстро освоились с незначительными изменениями компоновки кабины, расходомеры показывали не шесть триста тонн в час, как мы привыкли, а пять четыреста, для первого часа полета это было прекрасно, и скоро мы обустроились как на старой доброй «Бешке», как ни в чем не бывало. Ветерок оправдался, по расчету оборачивалось пройти где-то четыре двадцать… Топливомер показывал приемлемую цифру, от сердца чуть отлегло… курицу принесли…
После курицы штурман взялся за расчеты.
– Так… По пять тонн в час – получается, сожжем где-то… ну, двадцать две… нет, не верится… ну, пусть двадцать три тонны. Останется семь, это на час с лишним. Если что – до Горького свободно хватит. – Филаретыч отложил в сторону старую верную навигационную линейку. – М-да, хвалили «Эмку», хвалили, а жрет-то не слабо. Ну, чуть поменьше «Бешки».
– Алексеич, как расход? – обернулся я к бортинженеру.
– Так это… пока по пять сто кушает, – рука инженера чуть стащила рычаги на себя.
– Ничего, скоро залезем на одиннадцать шестьсот, там будет поменьше.
– Мужики говорили, к снижению у нее расход вообще четыре с половиной.
– Ага, а на снижении – так вообще ноль, даже наоборот, она еще сама топливо вырабатывает и в баках накапливает, – добавил второй пилот.
Экипаж заржал.
– Будем торговать после посадки. На бутылку наторгуем.
– А вот кому керосинцу, ТС-1, по дешевке?
– Самим бы просить не пришлось… губу раскатал. – Бортинженер снова сдвинул на себя рычаги. – Ты лучше погодку прослушай.
Погодка, серенькая такая, держалась. После обильных дождей влажность в Подмосковье стояла высокая, и по утрам землю накрывали радиационные туманы – туманы выхолаживания. Да и днем видимость не очень-то улучшалась, чуть выше минимума. Дымка стояла; чуть больше тысячи метров видимость во Внуково, тысяча в Домодедово, тысяча сто в Шереметьево, две тысячи в Горьком…
– Ты давай-ка, Витя, возьми Питер. Мало ли что. Он – за фронтом, надо посмотреть ветерок, там условия совсем другие. Давай.
Витя защелкал переключателями дальней радиостанции.
– В Питере десять кэмэ, – доложил он через пару минут, – ветерок… плохо слышно, но слабый, пять метров. Поближе подойдем, по УКВ возьму.
– Ну, хорошо, хоть там погодка есть. А то это Подмосковье… гнилой угол… прибываем к восходу, как бы туманчик не лег.
Из дому мы взлетели с восходом и шли наравне с солнцем на запад, и московский восход ожидал нас утренним выхолаживанием. Известно же, что самая низкая температура наблюдается аккурат перед восходом солнца. При такой влажности достаточно понижения на один градус – и вот он, туман.
Вошли в горьковскую зону, и диспетчер запросил:
– 85704, ваш минимум, запасной и остаток топлива на ВПР?
