– Все понятно. И произношение приличное.
– Во-во! Они наше слово «давай» очень любят. Чуть что, «Иван, давай!». И слово «молоток» им очень нравится. «Иван, ты молоток!», «Давай, молоток!». Увидят кубинку, обязательно подтолкнут: «Отличная чувиха! Давай, Иван, клей!».
Прохоров смеется, над ним снова нависает стюардесса с подносом, укоризненно на него смотрит, подносит палец к губам, указывает глазами на спящих соседей. Прохоров понимающе кивает, ставит на поднос пустые стаканчики. Когда стюардесса удаляется, он наклоняется ближе к Владимиру.
– Я по-кубински уже много понимаю. Во всяком случае, уже практические занятия могу вести с кубинцами один. Без переводчика иногда управляюсь. Ведь на всех специалистов переводчиков не хватит. На Кубе сто переводчиков, а все равно на всех не хватает.
Владимир улыбается, смотрит в иллюминатор на проплывающие внизу облака, что-то там замечает, поворачивается к Прохорову, но тот уже дремлет. Владимир снова смотрит в иллюминатор и не может сдержать улыбку…
Владимир вспоминает, как его собирали его на Кубу. Громче и шустрее всех была, конечно, его дорогая сестричка, юркая восьмиклассница Юля.
– Посмотрите-ка на эту «смерть носильщикам» или «мечту оккупантов».
Юля тащит чемодан. Владимир смотрит на сестру осуждающе. И грозит ей пальцем. К ней на помощь спешит мама Владимира, Мария Александровна.
– Ставь сюда. На диван.
Мама открывает чемодан, начинает складывать в него под белье буханку бородинского хлеба, батоны копченой колбасы, банки с тушенкой, обернутые в целлофан. Отец кладет в него еще и пакет с семечками, и банку «Бычки в томатном соусе».
– Папа, – хочет удержат отца сын, – все это отберут таможенники, а семечки – в первую очередь.
– Ничего-ничего, мама продолжает втискивать в чемодан консервы, – Не отберут. Это на первое время. Ты же их любишь.
Владимир обреченно вздыхает и затягивает лямки чемодана.
Брат и сестра беседуют наедине в комнате Юли.
– Мне Муза нее звонила?
– За час до твоего прихода.
– И ты молчала. Что же ты сразу мне не сказала? Где она?
– Я сказала, что тебя нет и повесила трубку.
– Какая ты! Недобрая, нелюбезная растешь. Просто сплошная инфекция какая-то. Инфузория туфелька! Даже не туфелька. А гораздо хуже. И что ты так на нее взъелась?
– О-О-О! какие эпитеты! И за что? Как только твоя Музочка-Пузочка узнала, что тебя за границу распределили, что ты за сертификатами с желтой полосой и за машиной едешь, так сразу к тебе любовью воспылала, а до этого к ней на танке не подъедешь!
– Кто не подъедет?
– Да ты! Ты бьешься, бьешься как рыба об лед, а она тебя элементарно игнорировала. И вдруг в ней к тебе такая пышная любовь пробудилась.
– Знаешь что? Заткнись! Много ты понимаешь! Приеду в отпуск и на ней женюсь. Тебя не спрошу. Я сам знаю, любят меня или нет.
– Сам ты ничегошеньки не понимаешь. Не мыслишь и не видишь. Крутит она тобой. А ты дурак. У тебя просто больное самолюбие. Хочешь добиться благосклонности, а от тебя просто деньги хотят получить, на сертификаты желтополосые разводит. А любовью здесь и не пахнет. Ты просто пентюх, братец, лопух и простофиля. Да и ты сам ее не любишь. Так, привык. Так не любят!
– Как-нибудь без тебя во всем разберемся! Ладно, сестричка?
– Разбирайся, разбирайся. Да только поздно будет! Я с тобой, Вовка, своим чутьем, своей интуицией делюсь. Я просто всеми фибрами своей души чую…. А ты…
– Слушай, Юлька, прекрати. Я и так весь на нервах с этим отъездом, да еще ты тут ноешь, ноешь. Отстань!
– Потом пожалеешь! Еще как пожалеешь, что опытную женщину не послушал.
– Ну, ты, опытная женщина. Я от тебя уже устал. Отвали! Все зудишь, зудишь….
– Все! Да кому ты нужен, чтобы зудеть тебе. Собирайся! Тебе же добра желают. Как- никак я тебе не чужой человек, а сестра. Кровинушка твоя родненькая! Не буду тебе мешать! Звони своей ненаглядной Музочке-Пузочке!
Юля в расстройстве чувств выбегает из комнаты и хлопает за собой дверью. Владимир подсаживается на кресло к телефону.
Самолет «Ту-114» с треском выпускает шасси. Владимир в иллюминатор созерцает открывшийся ему внизу дивный пейзаж: зеленые луга, большие озера и маленькие прудики, белые длинные пальмы, изгороди, деревянные домики и потом большие дома Гаваны. Самолет идет на снижение.
– Красотища! – восторгается Владимир.
– Это первое впечатление, а оно, как утверждает, какой-то не помню, классик, самое верное.
Владимир втискивается в иллюминатор.
Самолет мягко приземляется и, слегка подпрыгивая, подруливает к месту стоянки. Заурчал, еще немного проехал вперед и остановился, как вкопанный. Пассажиры захлопали в ладоши летчикам в благодарность.
На ветру полощутся на ветру кубинские флаги: один бело-синий с одинокой звездой, а другой красно-черный.
Одним из первых Владимир спускается по трапу. В одной руке у него сумка, в другой – плащ-болонья. У трапа оживленно беседуют между собой кубинские пограничники.
– Добрый день.
Пограничники перестают разговаривать, молча рассматривают Владимира. И вдруг все заулыбались.
– Ну, здравствуй, свободная Куба, первая социалистическая страна в Америке.
– Здравствуйте, товарищ.
