Разумеется, я должен был доложить об этой встрече. Доложить куда следует, как у нас говорят. Должен был. Но не доложил.
Вместо этого я провел свое собственное маленькое расследование. Взял список самолетов, вылетевших из Амстердама в то утро, и отобрал те, которые направлялись в страны, не заключавшие с Италией договор об экстрадиции. Я же легавый, вот я и задумался, как бы поступил, если бы разыскивал скрывающуюся от правосудия Валерию Т. И вроде бы понял, где она может быть.
Но, конечно, это была только догадка, на многие месяцы ставшая для меня чем-то вроде игры. Я пытался представить себе, что Валерия сейчас делает, что еще приготовила ей судьба, кого она встретит на своем пути. И все в таком духе.
Догадка перестала быть только догадкой несколько дней назад, когда я открыл почтовый ящик и достал оттуда открытку. Это была фотография рыночного прилавка со специями, переливающимися всеми цветами радуги. Красный, оранжевый, ярко-желтый, охряный, фиолетовый… Мне казалось, я чувствую запахи и вот-вот среди них затеряюсь.
На обратной стороне - почтовый штемпель угаданной мною страны, а в пространство для текста вписана лишь одна строчка:
Мне вдруг стало радостно: ощущение весны и свободы - непривычное для меня ощущение. Давно забытое.
Я положил открытку в карман куртки и решил прогуляться до отделения пешком. Или - вообще не ходить туда в это утро.
Я шел, и губы мои шевелились.
Мудрости нет, И старости нет, А может, И смерти нет.
И ЗВИНИТЕ, можно задать вам вопрос? Я чуть не подскочил. Она заговорила неожиданно - не поворачиваясь ко мне и лишь едва заметно кивнув головой. У нее был едва заметный иностранный акцент. Красивая женщина: высокие скулы, длинные темные волосы, широкий нос, который придавал ей решительный и пикантный вид.
- Пожалуйста.
- Могу я узнать, как называется ваш одеколон?
- Мой одеколон?
Она слегка улыбнулась. Ее голова еще немного повернулась в мою сторону. Было в этом движении, пожалуй, нечто странное.
- Да. Он очень хорош. Терпкий, но со сладкой ноткой. Цветы и что-то еще, никак не могу понять, хотя запах знакомый - мне такой уже попадался. Очень давно.
Я попробовал этот одеколон в одном из магазинов аэропорта и собирался купить его, когда мое имя объявили по громкой связи. Я потерял чувство времени и, как всегда, опаз-
дывал. Поэтому я убежал, поставив флакон обратно на полку. Я не запомнил ни названия, ни логотипа фирмы. Может, я их даже не прочитал. Так я и сказал ей. Она снова улыбнулась - все с тем же не то уверенным, не то отсутствующим видом. Далекая.
И тут я понял, что она слепая.
Наш самолет летел в Мадрид. Там я должен был пересесть на рейс в Чили. Для нее же путь заканчивался: она возвращалась домой.
- Я бы хотела избавить вас от возможного чувства неловкости. Я слепая. - Я ничего не сказал. Я не знал, что сказать. Да и что в такой ситуации скажешь? - Значит, вы это уже заметили? - Я пробормотал что-то невнятное. Она опять улыбнулась. - Итак, в Мадриде у вас пересадка?
- Да, я лечу в Чили по работе.
- А кем вы работаете?
- Я фотограф. -Ох…
Она на какое-то время замолчала.
- Вы что-то имеете против фотографов? - спросил я, стараясь придать голосу непринужденный и шутливый тон. Я определенно чувствовал себя не в своей тарелке. Это было пограничное состояние - между зарождающимся желанием и сожалением. В сознании всплыли слова: mixing memory and desire.
- Мой отец был фотографом. -А…
Ее отец, будучи еще совсем молодым, познакомился с Робертом Капой - моим кумиром - и работал в его агентстве, в легендарном "Магнуме".
Как и Капа, он погиб, снимая эпизоды далекой войны.
Она была слепая от рождения и не могла видеть сделанные отцом фотографии. Когда он возвращался из поездок, он рассказывал ей о том, что видел и снимал.
1. April is the cruellest month, breeding Lilacs out of the dead land, mixing Memory and desire…
Апрель, беспощадный месяц, выводит Сирень из мертвой земли, мешает Воспоминанья и страсть…
Т. С. Элиот. Бесплодная земля. Перевод Андрея Сергеева.
