По существующему в Наре обычаю, в первый день года жители не ходят друг к другу с новогодними поздравлениями, зато отправляются на поклон в святилище Касуга-даймёдзин[112]. Ради этого собирается вся семья вплоть до самых дальних родственников, и чем она многочисленнее, тем больше к ней уважения. Где бы то ни было – богатые и знатные всегда вызывают зависть.
Производители беленого полотна, которым славится Нара, весь год поставляют его столичным мануфактурщикам, а деньги за него получают в конце года. Завершив свои дела в Киото, они в новогоднюю ночь возвращаются домой, в Нару, освещая себе путь факелами. Трудно вообразить, сколько тысяч каммэ стекается в Южную столицу в уплату за полотно. По прибытии в Нару поставщики прячут выручку в кладовую, а после праздников, пятого числа, начинают подсчитывать свои барыши. И так происходит из года в год.
В одной из глухих деревушек Ямато скрывалось четверо нищих ронинов. Отчаявшись раздобыть хоть немного денег для встречи Нового года, они решили напасть на купцов, когда те будут возвращаться в Нару. Но, как оказалось, в сундуках у этих толстосумов лежали огромные деньжищи – у кого тридцать, у кого пятьдесят каммэ, – а вовсе не та мелочь, которая требовалась им на выпивку. Поразмыслив, грабители не стали с ними связываться и отправились к Темному перевалу, чтобы там подкараулить какого-нибудь купчишку, возвращающегося из Осаки. Вскоре они увидели небольшого роста мужичонку с перекинутым через плечо свертком из рогожи.
– Глядите-ка, какой хитрец, – заметил один из грабителей. – Поклажа у него наверняка тяжелая, а он несет ее так, будто она ничего не весит. Не иначе у него там спрятаны деньги!
Выскочив из засады, они отняли у путника сверток и поспешили скрыться. А тот закричал им вдогонку:
– К завтрашнему дню вам это не пригодится, ей-ей не пригодится!
И верно, раскрыв сверток, четверо разбойников нашли в нем сушеную икру сельди. Вот те раз!
В последний месяц года даже морские волны накатывают на берег Фусими с особой поспешностью. Двадцать девятого числа от тамошней пристани отплывала лодка, совершавшая свой обычный вечерний рейс в Осаку. Пассажиры давно уже сидели на местах и то и дело поторапливали перевозчика: «Отчаливай поскорее! Сколько можно ждать?» Перевозчик понимал, что перед праздником все спешат, и отвечал: «Я и сам знаю, что до Нового года осталось два дня. Сейчас поедем». Наконец он отвязал лодку от причала у моста Кёбаси и сел на весла.
В обычные дни пассажиры без умолку трещат: делятся сплетнями о куртизанках и их обожателях, распевают коута[113] и дзёрури[114], пересказывают потешные истории и прибаутки уличных лицедеев, декламируют отрывки из пьес. Нынче же стоит тишина. Лишь изредка кто-то, словно очнувшись от сна, произнесет слова молитвы или со скорбным видом заметит: «Жизнь и без того коротка, а все ждут не дождутся Нового года – ах, скорее бы! Но ведь это все равно, что торопить собственную смерть…» Остальные сидят мрачные, озабоченные, и хотя никто в лодке не спит, разговор не клеится. Вдруг один из них, по виду приказчик из какой-то лавки, во весь голос затягивает песню нагэбуси[115], выученную в доме свиданий, а в промежутках между куплетами гнусаво мурлычет себе под нос, подражая звукам сямисэна, и самодовольно покачивая в такт головой. До чего же неприятное зрелище!
Между тем лодка приблизилась к Малому мосту Ёдо и стала разворачиваться кормой, чтобы пройти под ним посередке, в том месте, где установлен сигнальный фонарь. Увидев на берегу водяное колесо, кто-то из пассажиров, человек, сразу видно, неглупый, воскликнул:
– Посмотрите на это водяное колесо! Если бы люди точно так же без устали трудились с утра до вечера, в конце года им не пришлось бы подсчитывать свои убытки. А то сидят весь год сложа руки и только перед праздником вскакивают, как ошпаренные, и хватаются за работу. Какой же от этого толк?
Все это он произнес с таким выражением, словно сделал важное открытие. Остальные с готовностью закивали.
– Вы совершенно правы, – поддержал его пассажир, живший в городке Хёго на Гостиничной улице. – Взять, к примеру, меня. Живя возле моря, я мог бы свободно промышлять рыбной ловлей и не знать нужды. Но дело у меня не заладилось, и за последние пятнадцать лет я ни разу не смог из собственных денег заплатить по счетам. В Оцу у меня есть тетка с материнской стороны. Каждый год я выпрашивал у нее семьдесят-восемьдесят моммэ и кое-как выкручивался. Сотни никогда не просил. Но на этот раз, как видно, терпение у нее лопнуло, и она заявила: «Больше не получишь от меня ни гроша». А я привык рассчитывать на теткины деньги, как на свои собственные, и теперь мне не на что встретить праздник.
