Впервые «Рассказы литературоведа» вышли в издательстве «Детская литература» в 1949 году. В то время книжка заключала в себе только две вещи — «Портрет» и «Загадку Н. Ф. И.». В нынешнее издание — шестое — входят уже одиннадцать.Чтобы не возникло недоумения, когда происходили описанные в книге события, надо сказать, что расшифровка таинственных инициалов и поиски утраченного портрета относятся еще к 30-м годам (впервые напечатаны эти рассказы в 1938 и 1947 годах). Встреча с «земляком Лермонтова» и командировка в Актюбинск — год 1948. Астрахань — 1930-й. Путешествие по дорогам Кавказа, о котором рассказано в «Подписи под рисунком», — лето и осень 1952-го. Сообщение о тагильской находке получено было весной 1954 года. Дата первой поездки в Западную Германию — 1962-й, второй — 1967-й. Поиски на Украине — это лето 1962-го и начало 1963-го (потом — работа в архивах). История с записками Завелейского охватывает в общей сложности около восемнадцати лет (1950–1968).Прежде чем положить эти истории на бумагу, автор многократно рассказывал их в своих литературных концертах, выступал с ними по радио и по телевидению. А это, в свою очередь, открывало перед ним пути к новым поискам.
В справочнике Союза писателей кратко сказано, что Андроников Ираклий Луарсабович — прозаик, литературовед, и только. Если бы я составлял этот справочник, я раньше всего написал бы без всяких покушений на эксцентрику: Андроников Ираклий Луарсабович — колдун, чародей, чудотворец, кудесник. И здесь была бы самая трезвая, самая точная оценка этого феноменального таланта. За всю свою долгую жизнь я не встречал ни одного человека, который был бы хоть отдаленно похож на него. Из разных литературных преданий мы знаем, что в старину существовали подобные мастера и искусники. Но их мастерство не идет ни в какое сравнение с тем, каким обладает Ираклий Андроников. Дело в том, что, едва только он войдет в вашу комнату, вместе с ним шумной и пестрой гурьбой войдут и Маршак, и Качалов, и Фадеев, и Симонов, и Отто Юльевич Шмидт, и Тынянов, и Пастернак, и Всеволод Иванов, и Тарле. Всех этих знаменитых людей во всем своеобразии их индивидуальных особенностей художественно воссоздает чудотворец Андроников.
Люди, далекие от искусства, невежественные, называют это его мастерство имитаторством. Неверное, поверхностное слово! Точнее было бы сказать: преображение. Андроников весь с головы до ног превращается в того, кого воссоздает перед нами. Сам он при этом исчезает весь без остатка.
Как-то вскоре после смерти Алексея Толстого он сидел у меня в комнате и голосом Алексея Николаевича говорил о различных новейших событиях — то самое, что сказал бы о них покойный писатель. Стемнело. Андроников продолжал говорить, и, пока не зажгли огня, я проникся жутким до дрожи чувством, что в комнате у меня за столом сидит Алексей Николаевич. И даже удивился, когда засветили лампу и я обнаружил, что это не Алексей Николаевич, а Ираклий.
Мало того, что он точно передал голос писателя, колорит его речи, ее тембр, ее интонации, — он воспроизвел самую манеру его мышления.
Преображаясь в того или иного из достопамятных и достославных современников наших, Андроников не только воскрешает его внешние признаки — его жесты, его походку, его голос, — нет, он воссоздает его внутренний мир, его психику, методы его мышления и силой своей проникновенной фантазии угадывает, что сделал бы и сказал бы изображаемый им человек при тех или иных обстоятельствах; например, какую лекцию прочитал бы наш друг академик Тарле, если бы на Землю напали, например, обитатели Марса.
Среди созданных его творческой фантазией образов есть Борис Пастернак. Здесь Андроников весь, до последнего волоска, до мизинца, преображается в Бориса Леонидовича — со всеми внезапными взрывами его густого, гудящего баритона со множеством смысловых и эмоциональных оттенков, со всей его причудливой манерой обрушивать на собеседника лавину признаний, откровений, размышлений, предчувствий, догадок, надежд.
Восхищаясь магическим искусством Андроникова, я всякий раз убеждался, что он-то и есть главный химик в той волшебной мастерской, о которой некогда мечтал Маяковский, — о мастерской человечьих воскрешений. Вы помните в поэме «Про это»:
Все ушедшие от нас, незабвенные, навеки умолкнувшие поэты, музыканты, актеры, ученые — Остужев, Щерба, Штидри, Пастернак, Соллертинский, — все они магией творчества вновь встают из могил и дышат и беседуют с нами, живые, обаятельно милые, во всем своеобразии мельчайших духовных примет, и я, знавший их, могу засвидетельствовать перед нашим потомством, не испытавшим моего великого счастья, что воскрешенные Ираклием Андрониковым — в точности такие, какими они были в жизни.
Подумайте только: я знал несколько лет и любил замечательного нашего ученого и романиста Юрия Николаевича Тынянова. Что могу я сделать, чтобы почтить его память? Написать о нем статью? И только. Но ведь из этой статьи читатель получит приблизительное, смутное представление о нем, а Ираклий Андроников, идучи со мной по дороге, вдруг дернул шеей, взглянул на меня по-тыняновски и до такой степени превратился в Тынянова, что я чуть не закричал от испуга: это был живой Юрий Николаевич, пронзительно умный, саркастический, грустный и гордый, словно я и не присутствовал при его погребении.
Все эти редкие таланты Андроникова сказались и в его произведениях, конечно, не вполне, но отчасти.
Чтобы так возрождать к новой жизни давно отошедших людей, нужны не только памятливое, зоркое зрение, не только безошибочный слух, не только переимчивый, гибкий, обладающий сотнями тональностей голос, — нужно раньше всего проникновенное знание души человеческой, то, что прежде называлось сердцеведением.
