Бийский район был большим, школа – в каждой деревне. Вот по этим деревням они с отцом постоянно мотались и зимой, и летом. Когда у меня были каникулы, отец часто брал меня с собой. Почему-то я не помню, чтобы он брал нас с братом обоих, хотя, скорее всего, такое тоже бывало, но обычно я один сопровождал отца с его начальником в эти поездки. Мы бывали в школах, у директоров школ в их домах, в разных других местах и заведениях. Я уже знал всех директоров и видел все школы. Мне было все интересно, и не зная фактов, и стесняясь что-то спрашивать у взрослых, я придумывал разные истории и биографии встреченным необычным людям и новым местам. Но самое интересное было всегда в самой дороге. Во время этих долгих переездов отец и Вирбицкас всегда разговаривали. Эти нескончаемые разговоры и были самым важным и интересным. Разумеется, я мало что понимал, о чем они говорят, но по интонации, по вовлеченности обоих в беседу было ясно, что говорят они о важном, нужном и на равных. Уверен, что это всегда были откровенные разговоры, о чем они точно не стали бы говорить с другими. Они сидели впереди в «бобике» (ГАЗ-69), а я за ними сзади на боковой скамье. Про меня чаще всего не вспоминали и не обращали на меня внимания, а я внимательно слушал и не докучал взрослым своим присутствием. Иногда я засыпал на ходу, особенно если было уже поздно. А возвращение домой из поездок ночью было обычным делом.
Вирбицкаса я боялся. Хотя он время от времени со мной шутил и пытался разговаривать, но бесед у нас с ним не получалось. Еще я к нему настороженно относился из-за мамы, которая не любила его, наверное, ревновала отца к его другу и часто что-нибудь недовольно про него говорила. Дети верят матери больше, чем кому бы то ни было. Хотя часто он бывал у нас дома и со своими двумя сыновьями, и наша мама всегда их принимала. Однажды, когда что-то там у них неладно было в семье, Вирбицкас несколько дней жил у нас и спал на раскладушке. Тогда он подарил нам с братом по красивому в красной коже блокноту, и в этот блокнот я потом стал записывать какие-то слова, которые можно было бы теперь счесть за детские записки.
Особенно запомнилась одна история из наших совместных поездок. Мы возвращались из какого-то дальнего степного села. Было это, видимо, в конце августа, потому что было еще совсем тепло, вокруг были убранные поля, и дорога пылила за нами очень сильно. Отец ехал быстро, а Вирбицкас его еще поторапливал. Они о чем-то, как обычно говорили, то соглашаясь, то споря друг с другом. Вдруг впереди нас оказался грузовик. Он здорово пылил, но ехал медленно. Отец попытался его обогнать, выехав на поле, но грузовик неожиданно тоже метнулся в сторону – не дал себя обойти и прибавил скорость. Вирбицкас с отцом отвлеклись от разговора, обоих разозлил этот грузовик.
– Обгоняй давай его справа, – резко сказал Вирбицкас, – обгоняй, гони!
– Вот… – выматерился отец.
– Теперь слева давай. Отойди в поле подальше и параллельно его догонишь, прижмись к нему ближе, рядом иди. Посмотрим, что там за…
– Да пьяный, наверное.
Отец стал сигналить протяжными пронзительными сигналами, тот ответил коротким своим сигналом, но дорогу не уступал и пытался ехать быстрее. Началась гонка. Мы то выскакивали на поле и мчались, подскакивая на кочках так, что было трудно удержаться на месте, то возвращались на пылящую колею. Отец крикнул мне, не оборачиваясь: «Держись, Коля, крепко держись», – и сам вцепился в баранку. Наконец, наша машина смогла обойти грузовик и шла теперь параллельно с ним по полю.
– Поджимай его, – рявкнул Вирбицкас.
– Он нас в кювет опрокинет. Обойду сейчас его…
– Поджимай, говорю, – лицо его было жестким, решительным.
Отец, стараясь не отстать и держаться с грузовиком рядом, стал к нему поджиматься. Вдруг Вирбицкас открыл дверь кабины и встал во весь свой длинный рост на подножку.
– Давай к нему плавно подходи. Не трусь, – кричал он, – чуть сзади держись, к кузову.
– Да понял я тебя, – отец был зол.
