Рассказы Александра Белокопытова в современной русской литературе представляют собой замечательное явление, они продолжают традиции Михаила Зощенко. Однако автор не пытается подражать этому великому сатирику первой половины XX века, у него исключительно свой взгляд на мир, людей и события. Его блестящие рассказы смешны и трогательны, ироничны и самоироничны, остры и точны, как мгновенные вспышки магния, освещающие нашу грустную жизнь.
Куда ни пойдешь, ни поедешь, всегда на кого-нибудь или на что-нибудь наткнешься и напорешься… Соберешься в одно хорошее место, а попадешь совсем в другое, не очень хорошее…
Вместо театра, допустим, или библиотеки, вдруг — на базар нарвешься! А базар — шумный, наглый, не сразу и выберешься… Спросишь какую-нибудь безделицу, а сам от природы — культурный, вежливый, дальше — некуда! А тебе в ответ: «Следи за базаром, чукча!» — «В смысле?» — «В смысле — фильтруй компот!» А ты вроде и не чукча совсем, но — ладно, начинаешь следить за базаром, фильтровать… А базар-то — шумный, народу — до хрена! и народ-то нынче какой? Все — вор на воре и карманник на карманнике. Трудно уследить, а уж фильтровать — тем более. Того и гляди, — сам без штанов останешься!
А то с гусаром перехлестнешься… Он скажет: «Давай-ка, брат, я тебе гусарскую балладу спою! Ты сам гусаром-то был?» — «Нет, гусаром не был. Так, погусаривал слегка…» — «Ну, тогда, слушай, учись». И начинает петь… Все уши тебе пропоет… А что тебе слушать? Ты и сам петь мастак. Хоть целую неделю, если заведешься. Ты сам этих баллад знаешь столько, что в пору на работу не ходить, а только петь да подплясывать, лишь бы кто уши развесил…
А то со свиньей нос к носу встретишься. А свинья — здоровая, наглая тоже. А вдруг да она человечиной питается? Страшно…
Или — еще смешней — к комиссару на закуску попадешь… Давай он тебя обрабатывать, так и так пробовать на зуб, грызть… А ты сам — занозистый, костистый, не сразу и угрызешь… Так, попробует он тебя, пожмакает-пожмакает, пока не выплюнет… Скажет: «Ладно, живи пока, иди дальше копти».
Вот и живешь, и коптишь посреди житейского базара, в суете и томлении… Ждешь, когда из дыма огонь появится… Дыма без огня — не бывает.
Один мужичина, горлопан и пустобрех, человек по всем статьям никудышный, сам себя переплюнул, в цари угодил. И как такое могло произойти? Никто до сих пор в толк взять не может. Но, что случилось, то случилось, как говорится: ничего не попишешь, не нашлось никакой другой примечательной фигуры, кроме него дурака.
Сел мужичина на трон, стал царствовать. Жену свою, образину, первой красавицей при дворе объявил, перезрелых дочек в мгновение ока замуж выдал. Мужьям их, в качестве приданого, важные государственные посты отвалил: один стал самолетами заведовать, другой при винных погребах сел. Тут же, на всякий непредвиденный случай всем членам семейства за границей тайные счета открыли, береженого Бог бережет. Тряхнули казну, государство-то оно богатое, не обеднеет.
Хорошо, позаботились первым делом о себе, ладно. Теперь бы только мужичине начать с умом царствовать, государству — богатеть, народу благоденствовать, да окажись он человеком запойным. Чуть что, с каким заморским гостем встреча, а он пьян в стельку, лыко не вяжет. Колобродит по дворцу, то о косяк шарахнется, глаз себе подобьет, то с лестницы навернется, нос сломает. Короче, ведет себя по-свински и никто с ним совладать не может, царь все-таки, не хухры-мухры. Потом, когда уже за глаза перельет, остановится кое-как. Отвадят его немного от пьянки, подлечат, повезут по городу проветриться, а он как заблажит:
— Хочу, — кричит, — по малой нужде выйти и с народом пообщаться, я своего народа не боюсь!
Делать нечего, надо тормозить, царь приказывает. Остановят машину, выйдет мужичина к народу, не успеет малую нужду справить — раз! — и в канал сыграет вниз головой, едва водолазы его спасут. Так и царствует через пень-колоду: сегодня — пьян, завтра — с похмелья, запустил все дела государственные. А все подручные его, как на грех, вор на воре оказались, прут и волокут в разные стороны, пока царь в беспамятстве. Все добро в стране растащили, народ в бедность загнали. Уж умные люди мужичине намекают:
— Что ж ты, царь, творишь, как страной правишь?!
А он давай на них орать, глотка-то луженая:
— Я сам умнее умных! Нечего мне дураков слушать! Без сопливых скользко!
Вот и попробуй, намекни такому.
Долго ли, коротко ли это бесчинство продолжалось, но вдруг стало у мужчины от пьянства сердчишко пошаливать, так пошаливать, что в пору дуба дать можно. Заволновались все домашние и прихлебатели: что делать? Ведь если царь и вправду дуба даст, то попрут их всех со двора под зад коленом и все кровью и потом нажитое добро отнимут! Как горю помочь? Вынырнул тут один хитрован, наполовину рыжий, наполовину черный с проволочными кудрями, подсказал:
— Есть, — говорит, — далеко за морями, за океанами в одном поганом царстве лекарь знаменитый, как раз по сердечным делам большой мастер.
Быстренько снарядили к нему гонцов, посулили горы золотые, только бы вылечил.
