— Входи, Натан, входи и садись, — сказал Спиноза и встал из-за стола, за которым после смерти отца проводил большую часть времени. В левом ящике стола лежали деловые бумаги — квитанции, счета, реестры товаров. А в правом неизменно были книги по физике, химии, математике, естествознанию и, конечно, книги философов — Декарта, Френсиса Бэкона, Бруно, Гоббса. Каждую свободную от торговых дел минуту Спиноза отдавал им.
— Здравствуй, Натан, — он протянул школьному товарищу руку, но тот проговорил сквозь зубы: — Меня возмущает твое спокойствие, Барух. Ты находишься на краю гибели, а выглядишь именинником.
— Мудрый не подвержен душевным волнениям, Натан, — улыбнулся Спиноза. — Мудрецу следует поддерживать и услаждать себя умеренной и приятной пищей и питьем… Разве я не прав, Натан? Только мрачное и печальное суеверие мешает нам радоваться каждой минуте нашей жизни. Однако зачем ты пришел?
— Чтобы напомнить тебе об Уриэле д'Акосте. Тебя ждет его участь, Барух.
— Участь Уриэля д'Акосты, говоришь? Смерть д'Акосты — позор всей еврейской общины. Гибель вольнодумца и мыслителя Уриэля на совести раввинов, Натан. Этот позор никогда не смыть…
— Он вероотступник, Барух! Как ты можешь защищать его?!
— От прежней религии ничего не осталось, Натан, кроме внешнего культа. Да и он, кажется, соблюдается толпой более из страха, чем из благоговения. Нет веры, Натан. Есть лишь предрассудки. И какие предрассудки! Они превращают людей из разумных существ в скотов и окончательно гасят свет разума!
— Остановись! — поднял руки Натан. — Ты поплатишься за эти слова!
— Это не новость, Натан, что истина обходится дорого. Но клеветники не отдалят ее от меня. Ты зачем пришел? — Спиноза встал и подошел вплотную к Натану. — Кто тебя прислал? Старейшины синагоги?
— И моя совесть, — ответил Натан. — Ведь мы были друзьями.
— Мы никогда не были друзьями, Натан, — сказал Спиноза ровным голосом. — Твоя голова с детства набита бредом подавленной и робкой души. Ненависть никогда не может быть хороша, а ты весь ненависть. Зачем тебя прислали старейшины?
— Мы молоды, Барух, и поэтому заблуждения наши лишь метания несозревшей души.
— Не надо говорить «мы», Натан. И что ты знаешь о душе? Скажи лучше, зачем тебя прислали старейшины. Впрочем, я знаю. Они снова предлагают мне деньги за то, чтобы я ходил в синагогу и следовал шестистам тринадцати предписаниям книг закона. Так?
— Одумайся, Барух! Иначе тебя ждет великое отлучение и проклятие.
— Зачем я старейшинам, Натан?
— Ты мудр, Барух, ты знаешь Талмуд как никто другой, ты можешь стать раввином, великим богословом и философом…
— Между богословием и философией, Натан, нет никакого родства. Ведь цель философии — истина, а с помощью веры людей держат в повиновении и страхе. Я же считаю, что самое важное в жизни — свободное познание мира. В этом состоит высшее счастье и блаженство человека. Иди и скажи это старейшинам, Натан.
— Вспомни Уриэля!
— Я буду помнить его до конца своей жизни, а человечество не забудет его никогда.
— Ты будешь проклят! — побагровел Натан. — Ты умрешь от нищеты! Смерть стоит за твоей спиной!
— Свободный человек ни о чем так мало не думает, как о смерти. Мудрость состоит в том, чтобы думать о жизни. И это скажи им, Натан.
— Уриэль покаялся.
— Этого от меня старейшины не дождутся.
— Он покончил самоубийством!
— И этого вы не дождетесь! — Спиноза подошел к двери и толкнул ее ногой. — Уходи, раб!
