После завтрака, во время которого он занимался туалетом, Казанова позвонил, чтобы ему принесли чернила, перо и бумагу. Вскоре появилась миловидная девушка с приятными манерами и положила требуемое на стол. Казанова учтиво поблагодарил, сначала по-итальянски, потом по-французски, и оказалось, что хорошенькая блондинка понимает второй из этих двух языков.
— Невозможно, чтобы вы были горничной, — сказал он серьезно, но ласково. — Вы наверняка дочь хозяина этого заведения.
— Вы угадали, сударь.
— Вот видите! Я завидую вашему отцу, прекрасное дитя. Он счастливый человек.
— Почему вы так считаете?
— Совершенно ясно. Он может каждое утро и каждый вечер целовать прекраснейшую, милейшую дочурку.
— Ах, милостивый государь! Этого от него и не дождешься.
— Тогда он не прав и достоин сожаления. Я бы на его месте сумел оценить такое счастье.
— Вы меня смущаете.
— Дитя мое! Разве я похож на донжуана? Ведь я вам в отцы гожусь. — Проговорив это, он схватил ее за руку и продолжил: — Запечатлеть на таком лбу отеческий поцелуй — должно быть, совершеннейшее счастье.
Он нежно поцеловал ее в лоб.
— Не противьтесь мне, я ведь тоже отец. Между прочим, у вас восхитительная ручка.
— Что вы говорите?
— Я целовал руки принцесс, которые с вашими нельзя даже сравнивать. Клянусь честью!
И при этих словах он поцеловал ее правую руку. Он поцеловал сначала осторожно и почтительно тыльную часть ладони, затем перевернул ее, поцеловал запястье и каждый пальчик в отдельности.
Зарумянившаяся девушка рассмеялась, отстранилась и, сделав озорной книксен, выбежала из комнаты.
Казанова улыбнулся и сел за стол. Он взял лист почтовой бумаги и легким, элегантным почерком вывел на нем: «Фюрстенберг, 6 апреля 1760 года». Затем он задумался. Отодвинул лист в сторону, достал из кармана бархатного жилета серебряный туалетный ножичек и какое-то время занимался своими ногтями.
После этого он быстро и не очень задумываясь, с короткими перерывами написал одно из своих бойких писем. Это было обращение к штутгартским офицерам, сыгравшим столь неприятную роль в его судьбе. Он обвинял их в том, что они подмешали ему в токайское вино какое-то дурманящее зелье, чтобы затем обмануть его за карточным столом, а девкам дать возможность украсть его драгоценности. Письмо заканчивалось лихим вызовом. Им предлагалось в течение трех дней явиться в Фюрстенберг, где он ожидает их с приятной надеждой застрелить всех троих на дуэли и тем умножить свою всеевропейскую славу.
Казанова сделал три копии этого письма и адресовал каждому отдельно. Когда он заканчивал третью, в дверь постучали. Это снова была хорошенькая хозяйская дочь. Она извинилась за беспокойство и объяснила, что забыла принести песочницу, а теперь вот принесла и просит простить ее за это упущение.
— Какое совпадение! — воскликнул кавалер, поднявшись с кресла. — Я тоже кое-что упустил и хочу теперь загладить вину.
— Правда? Что же это?
— Поистине оскорблением вашей красоты было то, что я не поцеловал вас в губы. Я счастлив, что могу сейчас поправить дело.
Прежде чем она успела отпрянуть, он обнял ее за талию и привлек к себе. Она взвизгнула, сопротивляясь, но сделала это так бесшумно, что опытный ловелас был уверен в своей победе. С легкой улыбкой он поцеловал ее в губы, и она ответила на его поцелуй. Он снова опустился в кресло, взял ее на колени и осыпал тысячью нежных игривых слов, какие у него в любую минуту были наготове на трех языках. Еще парочка поцелуев, легкомысленная шутка, тихий смех, и блондинка решила, что ей пора.
— Не выдавайте меня, милый. До свидания!
Она вышла. Казанова стал насвистывать венецианскую мелодию, переложил вещи на столе и продолжил работу. Он запечатал письма и отнес хозяину, чтобы они ушли курьерской почтой.
Заодно он заглянул на кухню, где на огне стояло множество кастрюль. Хозяин сопровождал его.
— Чем порадуете сегодня?
— Молодой форелью, милостивый государь.
— Запеченной?
— Разумеется.
— А масло?
— Сливочное, ваша милость.
— Вот как. А где оно? Никакого растительного масла, только сливочное, господин барон.
Ему дали на пробу, он понюхал и одобрил его.
— Попрошу вас, чтобы масло всегда было свежим, пока я буду гостить у вас. За мой счет, разумеется.
— Будьте спокойны.
— У вас не дочь, а сокровище, любезнейший. Свежа, красива и учтива. Я сам отец, и у меня наметанный глаз.
— У меня их две, ваша милость.
— Как, две дочери? И обе взрослые?
— Так точно. Та, что вас обслуживала, старшая. Младшую вы увидите после завтрака.
— Не сомневаюсь, что она в не меньшей степени, чем старшая, сделает честь вашему воспитанию. Я ничто так не ценю в юных девушках, как скромность и невинность. Лишь семьянин знает, как много это значит и сколь заботливо следует оберегать юность.
