– Батюшка! Да что же мы, всерьез народ слушать будем? – как на помешанного посмотрел на функционера Сергей Васильевич. – Это с каких это пор? Ведь темные же люди!
Председатель Избиркома пожал плечами и внимательно посмотрел на наручные часы.
– Да почему?! Почему?! Что я вам сделал? За что вы меня?! – захрипел Сергей Васильевич. – Меня же сразу зароют… Из Москвы пришлют и зароют… Человеческий фактор, а? Задержечка?.. Сделайте, христомбогом прошу! А за мной не заржавеет! Вот дачку – три гектара в заповеднике, например…
– Нет больше человеческого фактора. Машина считает, – сказал функционер.
– Но вы же человек! Вы ведь главнее машины! – непонимающе глядя на Председателя снизу вверх, пробормотал Сергей Васильевич. – Что же мы это, позволим каким-то мертвым ящикам собой распоряжаться?!
– Это не мертвый ящик, – зачем-то кинув в угол извиняющийся взгляд, сказал Председатель. – Это Государственная Автоматизированная Система «Выборы». Вершина научной мысли.
– Это всего лишь машина! Машина!
Сергей Васильевич вскочил на ноги – хрумкнула спина – и, хромая, кинулся в тот самый угол, куда только что смотрел Председатель.
– Я уничтожу ее! – кричал он. – Уничтожу!
Поросшие седым волосом кулаки ударили в хромированный корпус машины, но ему не удалось сдвинуть ее хотя бы и на миллиметр.
Весила она, должно быть, не меньше центнера. Костяшки пальцев покрылись медленной стариковской кровью.
– Вандалоустойчивая модель, – сказал Председатель, и в жестяном голосе его слышалась оппенгеймеровская гордость-гордыня. – И не старайтесь, Сергей Васильевич. Это же просто одна из местных станций. Центральная-то находится в Москве, и до нее уж вы не доберетесь. Все. Не будет больше подтасовок, подкупов, мертвых душ, взяток, угроз, вмешательства органов… Все теперь будет четко, как в швейцарских часах. Все прозрачно.
– Чему радуетесь?! – потряс головой Сергей Васильевич. – Чему радуетесь, убогий вы человек! Это же конец мира, каким мы его знаем!
Он не желал сдаваться. И ему было некуда отступать.
Сергей Васильевич жил ради власти, и только власть подпитывала его, вдыхала жизнь в его тело. Она была для него как свежая кровь для пожилого вурдалака: власть заставляла его сердце биться, разглаживала морщины и перебивала позднюю седину. Отлучи его от власти, оторви его от этой широкой и сонной как Енисей артерии – скукожится и вскоре помрет, так и не дождавшись Вознесения.
Для него неважно было название должности. В советские времена должности назывались по-одному, нынче – по-другому, вон одну только Партию четыре раза переименовывали, но принцип, по которому причащали святых тайн и мазали в цари, оставался тем же. А уж, однажды причастившись, всегда можно было договориться о продлении полномочий. Раньше так всегда было.
И вот, кажется, кончилось.
Сергей Васильевич никогда не рвался в Москву – незачем. Он на своей родной земле провел столько лет, сколько другие и вообще не живут, и она, как пожилому вурдалаку, придавала ему сил. В области он знал по имени-отчеству каждого милиционера званием старше майора, в лицо – всех ветеранов, и держал компромат на любого местного или московского политика, который хоть раз критиковал дела в его вотчине.
Проиграть выборы он не мог.
Не мог он проиграть выборы.
Не мог.
И ладно бы еще коммунистам проиграл, но этим… За этих точно снимут.
Сергей Васильевич спугнул бакланившую секретаршу, отпер свой кабинет и, не открывая дверь настежь, как-то по-воровски протиснулся в щель.
Вдоль стен были развешаны одинаковые фотоснимки Сергея Васильевича с подчиненными на жатве – с шестьдесят пятого (как пошел на повышение) по прошлый год, без единого пропуска. Можно их было бы превратить в кадры мультфильма – короткого и печального. На столе, пустом и пыльном, как плац в пехотной части, стояла только фронтовая карточка и белый гербовой телефон. Чистяков тут сейчас редко бывал – выборы.
У белого кремлевского телефона лежала подгнившая клубничина и баночка с черной, забродившей кровью из рогов марала, – по совету старожилов. От гнева у Сергея Васильевича потемнело в глазах.
– Зинка! – заорал он. – Едрить твою налево! Зинка!
Секретарша открыла дверь шире, чем осмелился он сам, заглянула внутрь.
– Ты что же, а? Ты когда кровь меняла последний раз?! Да она у тебя уже свернулась вся! Ты с ними заодно, да? Признавайся! Смерти моей хочешь?!
– Так Сергей Васильевич, – глупо улыбнулась Зинка. – Теперь-то вам зачем? Все ведь, вроде?
– Не твое дело, паскуда! – оборвал ее Сергей Васильевич. – Это мы еще посмотрим, все или не все! А твое дело – свежие фрукты ему подкладывать, и дрянь эту из стойбища подливать, раз оно помогает!
– Вы бы его еще мазью «Звездочка» натирали, – прошипела ядовито Зинка. – Своей, вьетнамской…
– Ах ты гадюка! – обомлел Сергей Васильевич. – Я тебя выпестовал… На груди пригрел… Вот такусенькой…
– Это я вас на груди, – сплюнула Зинка. – Хватит, натерпелась. До свидания, Сергей Васильевич. Покойтесь с миром.
Она развернулась на каблуках и вышла вон.
– Крысы бегут с корабля… – прошептал Сергей Васильевич. – Крысы бегут…
