Рассказы о полностью

Денис приятно улыбнулся. Ну да, вылитый Левка, ну конечно, Левка же женился чуть не на первом курсе.

– Ну? – обратился к нему Миша и вдруг заметно побледнел.

– Сервиз не ваш, а наш, – сказал он.

– Бронин, – поправил его Миша. – А клиент не твой, а мой.

– Я не виноват, что вы ему наш телефон дали.

– Бронин, – опять сказал Миша. – Не твой, а Бронин телефон.

– Я вас из доли исключать не собираюсь, – сказал Денис. Он говорил, стоя прямо перед Мишей, но обращаясь и к Кудрявцеву.

– Ты в это дело не влезешь – понял? – сказал Миша и, стремительно выбросив вперед руку, чиркнул ногтем мизинца по щеке Дениса, от угла рта вниз. На щеке сразу выступила кровь. – Тебе там места нет – понял?!

Денис вытер кровь и посмотрел на ладонь.

– Мы вас зарежем, – тихо сказал он.

Миша подошел к нему вплотную и наступил на ногу.

– Понял? – сказал он ему ласково, и оттого что их лица были рядом, стало видно, что Миша уже старый человек. – Ты понял меня? (почти с желанием узнать, понял ли тот в самом деле). – Поди умойся, – сказал он и толкнул его к двери в коридор. – И возвращайся, есть как раз для тебя дело! – прокричал он ему вслед.

– Я ушла, – сказала Броня из-за двери. – Если кто позвонит, буду завтра. Не убейте его.

Денис вернулся с пластырем на щеке и стал в дверях.

– Покажи! – скомандовал мне Миша.

Я развернул дубленку. Денис подержал ее на вытянутых руках, осмотрел, потом надел и вышел поглядеться в зеркало. Вернувшись, он снял ее снова и снова стал осматривать, увидел Малашкин шрам и поковырял его.

– Вещь с дерибасом, – сказал он. – Сколько?

– Триста пятьдесят, – ответил Миша. – Деньги сейчас.

– Сейчас двести пятьдесят, через неделю – триста.

– Как? – спросил меня Миша.

Я кивнул, я хотел раз навсегда освободиться от пакета. Денис унес дубленку и через минуту вернулся с деньгами.

– Двести сорок восемь, – сказал он. – Все что есть. Сорок восемь те же пятьдесят.

Я сосчитал деньги и сунул их в карман.

– Больше ничего нет? – спросил меня Денис. Я помотал головой.

– Тогда я пойду, – сказал он Мише.

– Как вы договорились? – спросил Миша.

– Завтра позвонит. В одиннадцать, – ответил он.

– Не раньше? – спросил Миша. – Вспомни-ка.

Денис промолчал.

– Ладно, буду завтра в одиннадцать, – сказал Миша. – Иди.

Тот повернулся к двери.

– Как твой Израиль? – спросил Кудрявцев.

– Третьего дня был в ОВИРе, – сказал Денис, – опять в стадии рассмотрения. Я объявил голодовку. Дал телеграмму в Верховный Совет.

– Давно голодаешь?

– Третий день… Тем более и пост сейчас.

– Про пост надо телеграфировать в Патриархию, – сказал Миша. – Иди, диссидент.

Денис вышел.

– Разрешат ему, как думаешь? – спросил Миша Кудрявцева.

– Давно бы разрешили, если б не был на крюке, – ответил Кудрявцев и посмотрел на меня: voila.

– Ладно, который час? – сказал Миша. – Пять… Ты, Ботанэ, не расстраивайся, что мало взял, – могли и отнять… Идем, я тебе фокус один покажу. Может, получится. – Он потянул меня в темную Бронину комнату и подвел к окну: – Я тут в Палате работал, автоматику им налаживал, – он показал на табло напротив, ярко горевшее «16.59–18 °C». – Эти цифирки иногда веселый могут выкинуть номер. Ты посмотри-ка минут пять, может, что и увидишь. Чисто ленинградское…

И он вернулся к Кудрявцеву.

«17.00, – вспыхнуло на табло и: —19 °C».

Одинокие фигуры возникали из темноты справа от правого от окна фонаря, быстро пробегали под окном, исчезали слева от левого фонаря и дальше уже не появлялись. Никто не шел им навстречу, никто не шел по противоположной стороне улицы. Несколько деревьев чернело там между соседними домами, и казалось, что и за ними есть деревья, что так, узкой тесной аллеей, они тянутся параллельно Фонтанке, отделенные от нее каменными зданиями, пока где-то далеко, за Измайловским, за Огородникова, за городом, эта аллея не вбежит, наконец, в том же месте, что и река, в настоящий лес.

«17.01, – сменились цифры: —19 °C».

Я взглянул в сторону Загородного. Самого Загородного я не видел, но ясно представлял себе, как город в этом месте дает кривизну. Все шло параллельно и перпендикулярно, а здесь под углом, и это было предупреждение, предупреждение о том, что дальше, у Сенной, все вообще перекосится, Садовая начнет заворачивать как канава, текущая рядом с ней, хотя и за домами, Подьячевские пойдут под углом, Римского-Корсакова – под углом, дома потеряют координацию, и все перемешается.

«17.02–19 °C».

Цифры вдруг перестали помигивать, пропала точка и ноль после 17, потом ноль появился, но погас кружок градуса над девятнадцатью. Потом все цифры разом погасли, и я несколько секунд видел их плавающие черные контуры на ставшем менее черным табло. Потом зажглись и замелькали все цифры и некоторые буквы (я отчетливо видел 8, Р и П). Внезапно пляска прекратилась, цифры замерли, и я прочел: «1703–1913».