5 марта я с букетиком нарциссов отправился в Домодедово – 3-го, прощаясь, мы условились, что я приеду переписать набело перед сдачей в журнал воспоминания о Лозинском, которые вчерне были уже готовы и требовали лишь незначительных доделок и компоновки. Стоял предвесенний солнечный полдень, потом небо стало затягиваться серой пеленой – впоследствии я наблюдал, что так часто бывает в этот и соседние мартовские дни. Встретившая меня в вестибюле женщина в белом халате пошла со мной по коридору, говоря что-то тревожное, но смысла я не понимал. Когда мы вошли в палату, там лежала в постели, трудно дыша, – как выяснилось, после успокоительной инъекции, Нина Антоновна; возле нее стояла заплаканная Аня Каминская, только что приехавшая. Женщина в халате закрыла за мной дверь и сказала, что два часа назад Ахматова умерла. Она лежала в соседней палате, с головой укрытая простыней; лоб, когда я его поцеловал, был уже совсем холодный.
Празднование Женского дня 8 Марта отодвинуло похороны на несколько дней. Что она умерла в день смерти Сталина, вспомнили позднее, 9 марта была гражданская панихида в морге института Склифосовского, потом гроб запаяли и самолетом отправили в Ленинград. После отпевания и многочасового прощания с телом в Никольском соборе и гражданской панихиды в Союзе писателей, 10-го во второй половине дня ее похоронили на кладбище в Комарове.
Среди подаренных мне книжек две – связывают ее надписи. На Аnnо Domini МСМХХI: «Анатолию Найману в начале его пути Анна Ахматова, 23 апреля 1963, Ленинград». И ровно через два года, на аполлоновском оттиске поэмы «У самого моря»: «Анатолию Найману – а теперь мое начало у Хрустальной бухты. А. 23 апреля 1965, Ленинград». Она принесла с собой «свое время» – и унесла его: в нынешнем ей, живой, места не нашлось бы – «ведь тех, кто умер, мы бы не узнали». Буква «А» в последней надписи, строчная в размер прописной, перечеркнута легким горизонтальным штрихом.
Родители жили в коммунальной квартире пятиэтажного дома в конце улицы Марата, когда я родился. Гулять меня водили – а до того возили в коляске – на площадку бывшего ипподрома на пересечении Марата и Звенигородской. Я знал, что это место называется ипподром, знал даже, что это значит, но никаких лошадей, беговых дорожек, стадионного овала посередине припомнить не могу, потому что никогда и не помнил. Возможно, до самого ипподрома мы не доходили. Что этот кусок города – Семеновский плац (восстания, шпицрутены, казни, петрашевцы-Достоевский, народовольцы), узнал только после войны, в школе. Ипподром тогда уже был разбомблен, в войну на нем стояли зенитки. Но что произвело на меня впечатление очень сильное и отложилось в памяти на всю жизнь, это взвод немцев, который провели под конвоем под нашими окнами в начале войны, наверное, в сентябре 1941 года. Вместе со всеми я смотрел на них с подоконника. Говорили, что это самолетный десант, сброшенный на ипподром. Шли строем – медленнее, чем вообще ходят люди, а как бы чуть-чуть приволакивая ноги. Потом, через год-два, я уже повторял за другими, взрослыми и ровесниками, что это специальный немецкий пленный гусиный шаг… В семье про фотографию говорили, что я с отцом «на ипподроме».
Это Витя Бокоютов, Лева Поляков, Юра Блажин. Не круг моих близких друзей, но я с ними дружил. Любил с ними дружить. Дружбы – органика молодости. Они ничего не требуют, даже верности. Само собой разумеется, что они верные, иначе с чего дружить? Их верность необременительна. Как молодость. Не вся, а, скажем, с 19 до 23–24. Тебе нравятся приятели, ты им. Лично – и как категория. Привязанность остается надолго – простота, с какой она проявляется. На ипподроме есть выражение «порядок бьет класс». То есть лошадь послабей, но хорошо к данному заезду подготовленная, может выиграть у заведомо более сильной. С годами понимаешь, что в отношениях с приятелями «давность бьет содержание». Даже у тех, на кого потом дулся, с кем ссорился, подолгу не встречался, всегда имеют перед достойными, более ценимыми, с которыми сошелся позднее, одно преимущество: они были еще тогда. Так что можно сказать и что привязанность остается на всю жизнь… Эта фотография не постановочная, при мне снимали. Могу вспомнить по корешкам некоторые книги, стоящие на полках. Тонкий чугун пепельницы. Сигареты, наверное, болгарские, «БТ», «Шипка». Тяжесть скатерти. Свитера на ощупь. Главное же, атмосферу, настроение. Ленинградские. В них нет тоски, угрюмости. Но нет веселости. Между тем все трое люди веселые, украшение компаний, сборищ, яркие, одаренные. Просто «в Петербурге жить – словно спать в гробу».
День моего рождения, 1972 год.
