САЛОВ ИЛЬЯ АЛЕКСАНДРОВИЧ (1834–1903) — прозаик, драматург. Детство Салова прошло неподалеку от Пензы в родовом имении отца Никольском, расположенном в живописном уголке Поволжья. Картины природы, написанные точно и поэтично, станут неотъемлемой частью его произведений. В 1850 г. переехал в Москву, служил в канцелярии Московского губернатора. Занимался переводами модных французских пьес. Написал и издал за свой счет две собственные пьесы. В 1858–1859 гг. одно за другим печатаются произведения Салова, написанные под ощутимым влиянием «Записок охотника» Тургенева: «Пушиловский регент» и «Забытая усадьба» («Русский вестник»), «Лесник» («Современник»), «Мертвое тело» («Отечественные записки»), В 1864 г. опубликовал в журнале «Время» роман «Бутузка» антикрепостнической направленности. С середины 70-х гг. сотрудничал в «Отечественных записках» Салтыкова-Щедрина. Щедрин неоднократно обращался к Салову с просьбой присылать свои произведения: «…Редакция весьма ценит Ваше участие в журнале» (Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М., 1976. Т. 19. Кн. 1. С. 104). В «Отечественных записках» с 1877 по 1833 г. Салов напечатал четырнадцать рассказов. Их главная тема — буржуазные хищники и их жертвы. Современники обвиняли Салова в подражании Щедрину, автор же утверждал, что его герои «списаны с натуры». В 80-90-е гг. рассказы Салова имели успех у читателей и были переведены на иностранные языки. В 1894 г. рецензии на новый сборник рассказов Салова появились в крупнейших русских журналах. Критики отмечали превосходное знание сельской жизни, глубокое сочувствие к деревенским людям, правдивое, лишенное идеализации изображение крестьян. А. М. Скабичевский охарактеризовал Салова как писателя «тургеневской школы», одного из самых талантливых беллетристов своего времени. По мнению А. Н. Пыпина, «некоторые из его деревенских героев могут считаться в ряду лучших народных типов», созданных русскими писателями. В то же время правдивое, лишенное прикрас изображение Саловым народа не удовлетворило критика народнического «Русского богатства», без оснований обвинившего писателя в «безучастном отношении к изображаемым явлениям». После, закрытия «Отечественных записок» Салов печатался в журналах «Русская мысль», «Северный вестник», «Неделя», «Артист», «Нива» и др.
Посвящается З. Р.
Как-то, часов в 10 утра, получаю я следующее известие: «Распорядитель общества охоты с гончими на основании ї 6 устава имеет честь уведомить, что 7 и 8 сентября месяца назначена охота в Курдюмских местах и в Девятовке, где имеется выводок волков, и что сбор охотников назначается на охотничьем дворе, в 7 1/2 часов утра».
Прочитав вышеизложенное, немедленно отправляюсь к хорошему моему знакомому Михаилу Бурбонову.
— Получили? — спрашиваю его.
— Получил.
— Думаете ехать?
— Всенепременно.
— Товарища имеете?
— Нет.
— Не желаете ли ехать со мной?
— Отлично. Кстати я себе недавно ружье приобрел… По случаю… Ланкастер без курков… стрелял в дерево — так в щепки!.. Думаю, оставит за флагом все общество наших «шасёров», ибо господа эти, кроме Питера, никого не признают…
— А я так поеду с шомпольным…
— Берегитесь, вас засмеют!
— Не думаю. Ружье, пожалуй, что и старой конструкции но зато стволы у него бельгийские — damas superfin… [1]
Бурбонов даже расхохотался.
— А бьет как? — спросил он.
— Беспощадно.
— Когда же мы поедем: утром или на, ночь?
— Конечно, вечером… на охотничьем дворе переночуем, это будет удобнее.
— Согласен.
— Итак, дело решено?
— И решено и подписано. Только забота о лошадях ложится на вас, потому что мне некогда… надо в окружной суд… Наймите лошадей, а вечерком часов в семь заезжайте за мной, я буду готов.
И, проговорив это, Бурбонов затормошился, съел наскоро тартинку, выпил рюмку мадеры, собрал с письменного стола кучу каких-то бумаг, затолкал их в портфель, щелкнул замочком, ощупал карманы и, накинув пальто, отправился в суд, а я — к содержателю почтовой станции Маркелу Иванычу.
Часов в семь вечера мы мчались уже в тележке, запряженной тройкой почтовых лошадей, по дороге, ведущей к охотничьему двору. В ногах у нас лежали саквояжи с провизией, а на коленях — знаменитый Ланкастер и мое не менее знаменитое бельгийское ружье. Мчались мы в полном смысле слова, ибо только что купленные Маркелом Иванычем башкирки, запрягавшиеся всего второй раз, закусив удила, понесли нас, не выезжая еще из города. Несли они нас как вихрь, фыркали, били задом, и не успели мы опомниться, как вылетели из города, перескочили через линию железной дороги, миновали лютеранское кладбище, мужской монастырь, и только неподалеку от сапинских дач лошади наши, убедившись в тщетности своих усилий вырваться на свободные башкирские степи, стали немного смиряться, перестали фыркать, перестали бить задом и взбежали мелкой, но спорой рысью.
Против сапинских дач мы догнали господина в тележке, кружившегося посреди дороги. Оказалось, что это был Иван Иваныч, член общества, тоже пробиравшийся на охотничий двор. Охотник этот тщетно старался понудить свою лошадь идти. вперед, он хлопал ее вожжой, щелкал языком, бил кнутом, но упрямая лошадь продолжала себе вертеться кругом на одном месте.
— Иван Иваныч! — крикнул Бурбонов. — Что это с вами? Вальсируете?
Но Иван Иваныч только махнул рукой.
Мы невольно расхохотались, глядя на вальсирующего охотника, и, объехав его, отправились дальше.
