Жила как-то на свете маленькая смышленая Ирка. То есть не «как-то» жила, «как-то» живут только всякие несмышленые существа, а Ирка была очень даже смышленой, хотя и маленькой, — и жила поэтому совершенно конкретно. Каждый день жила, с утра до вечера. И даже иногда ночью жила, когда не спала. И такая была смышленая, что постоянно думала. Теперь уже и установить точно нельзя: толи она думала от того, что была очень смышленой, толи напротив, стала смышленой от того, что постоянно думала. Известно только, что думала Ирка о самых разных вещах. И о тех обыкновенных, о которых всякий человек думать умеет, и о таких загадочных, которые не сразу и объяснить-то можно. И мысли у Ирки обо всяких вещах были разные, каждой вещи — своя мысль, по Сеньке как бы и шапка. Обыкновенным вещам — мысли простые, каждодневные. Для загадочных — большие мысли, трудные, похожие на мелко исписанные листы бумаги, вспомнишь о таких, с середины додумывать не станешь, а лучше сначала начнешь. А еще были у Ирки мысли, которые сами в голову приходят. Они ей больше всего нравились. Потому что были это мысли легкие, необязательные и несерьезные даже, а все же таинственные и внезапные: как сокровище. И когда приходила такая случайная мысль к Ирке в голову, то Ирка не сразу думать ее начинала, а сначала разглядывала и любовалась, часто откладывая на потом, до светлой минутки, чтобы можно было иногда ее вынуть и порадоваться.
Однажды на улице шел снег. Ирка смотрела в окно и думала про снег. Про каждую падающую снежинку Ирка не думала. Снежинки были маленькие, намного меньше маленькой Ирки, и их было много. А Ирка была смышленой и знала, что думать сразу о многих вещах, даже об очень маленьких, трудно. Поэтому Ирка думала про снег вообще: зачем он такой белый и медленный, почему плохо умеет летать и все время падает. «Наверное, снег еще молодой и глупый», — решила Ирка, и ей стало его жалко. Она открыла окошко и подставила снегу ладошку, чтобы он не упал. Несколько снежинок сели к Ирке на ладошку и растаяли, а ладошке сделалось холодно.
Ирке стало грустно, она перестала думать про снег вообще, закрыла окошко и пошла спать. Так снег остался непродуманным.
У Ирки была любимая собака. Собаку звали Терри, у нее были четыре лапы, хвост уши и прочие глупости, которые обыкновенно бывают у собак. Кроме того, собака была деловая. Не дельная или деловитая, как какой-нибудь важный начальник, а именно деловая. Как колбаса. Ирка так и говорила про нее: «деловая колбаса», особенно когда собака хотела есть. А есть она хотела всегда, хотя ела только когда давали. В результате собака была маленькой. Даже меньше самой Ирки. И намного менее смышленой.
Вот если бы собаку в еде не ограничивали, а напротив, даже поощряли, то неизвестно что бы из нее получилось. Размер бы, по крайней мере, возрос точно, а вот в плане смышлености мнения ученых расходятся. Самые радикальные утверждают, что бытие определяет сознание, и в этом случае не Ирка бы собаку деловой колбасой обзывала, а напротив сама бы для нее каким-нибудь чудом гороховым стала. Большинство ученых, однако, все равно стоит за Ирку, потому что Ирка еще и симпатичная, и больше ученым нравится.
Есть такой день недели Понедельник. Очень непонятный день. Во первых, неизвестно какой он в неделе по счету: первый или последний. Во вторых, неизвестно какой по значению: важный или вредный. Ирка, по крайней мере, этого не знала. Зато она точно знала, что понедельник день тяжелый. И к понедельнику Ирка всегда готовилась. Физически она готовилась к нему еще с Пятницы. Самым надежным способом готовилась, через пищу. Наедалась, стало быть, в прок. А в воскресенье начинала готовиться морально. Что намного сложнее. Физически Ирка хоть и маленькая, но способная, то есть прожорливая. А морально Ирка только смышленая. И многого еще не понимает, потому что учится. И про понедельники она еще не проходила, а только в них жила. Что совершенно не научно, и даже печально. И думать Ирке про понедельник не хочется.
Есть у Ирки подруга, которая называет себя Машей, но выглядит при этом странно. Во первых, она намного больше Ирки. Во вторых, она очень добрая. А в третьих, Маша на Ирку совершенно не похожа, хотя Ирку почему-то любит. Часто Ирка не верит, что подругу зовут Маша, и чтобы разобраться в этом сложном вопросе рисует Машу на бумаге. Раньше, когда Ирка и Маша были совсем мелкие и ходили в школу, Ирка рисовала Машу ручкой в тетрадке, отчего та получалась похожей на Иркину подругу, но совсем не похожей на Машу. Теперь Ирка пишет Машу маслом, и Маша выходит гораздо лучше, но все-таки недостаточно хорошо, чтобы разрешить Иркины сомнения. Тем более, что Маша себя на рисунках узнавать отказывается, ссылаясь на скромные познания в живописи.
