Жили будущие германцы в квартире, на первом этаже панельного дома. Как и у многих других самаркандских квартир первых этажей, в задней части дома, прилегающий участок земли пять на пятнадцать метров, огородили арматурной решёткой, и в этот палисадник соорудили выход из лоджии. Снаружи ограждение маскировала ровно подстриженная высокая живая изгородь. Здесь – то и жил трёхлетний рыжий кобель – «среднеазиат». Был он даже не рыжий, а какой – то красивой темно – медной масти. Ограждение палисадника было глухое, калитки не было, выйти на улицу можно было только через квартиру. Хозяева разрешали собаке спать в лоджии, но входить в комнаты не позволяли. Через полустеклянную дверь хозяйка показала мне своего алабая, в это время её сын в палисаднике следил за тем, чтобы Рыжий не подходил к двери, собой загородил проход и отгонял собаку.
Да… намучаюсь я с ним. Злобный, недоверчивый, вон как зыркает, глаз с меня не спускает. Не сомневаюсь, не будь хозяйки и четырнадцатилетнего мальчишки, разнёс бы он дверь, достал бы меня. Но эффектно смотрится, сукин сын… Это я за три дня должен наладить контакт с этим кобелём и подыскать для него вольер? Хорошо, если он начнёт доверять мне через две – три недели. Но для этого нужны будут хозяйка и мальчишка, а их не будет. Но, хорош, собака. Квартира уже продана, не заберу я его, так через два – три дня он станет трупом, его пристрелят, конечно. Зачем новому владельцу такой чёрт в квартире?
– Его что, на злобу натаскивали?
– Нет, никто его не дрессировал. Мы его маленьким взяли, для спокойствия, мужа- то у меня нет, а он к сыну привязался. Сын за ним ухаживает. А как он у нас во дворике поселился, так и дети, и взрослые прохожие, дразнили его, камни кидали. Пока живая изгородь не подросла, было хуже, пинали по ограде, палками дразнили. Чужих он не любит, озлобился. Месяцев до девяти мы с сыном выгуливали его, а потом перестали, уже не могли такого бугая удержать. Его из палисадника больше двух лет не выводили.
Времени совсем мало. Нужно что – то придумывать на ходу. Я попросил мальчишку не мыться до дня отъезда, а потом положить нестиранные трусы и майку в целлофановый пакет и отдать мне. Ещё мальчику нужно было сделать магнитофонную запись, наговорить несколько минут, ласково обращаясь к собаке и повторяя его кличку. До отъезда семьи нужно хотя бы несколько раз по часу общаться с собакой, пытаться наладить с ней контакт. Нужно было показать Рыжему мои дружеские отношения с мальчиком.
Во дворике алабай был посажен на цепь, я садился так, чтобы он не мог до меня достать, рядом, чуть ближе к «азиату», садился на табурет мальчик. Мы беседовали, пили чай, что – то ели, иногда обращались к собаке. Злоба кобеля зашкаливала. Был он в ярости от того, что я нахожусь на его территории, что я, чужой, сижу рядом с его другом, которого он должен защищать, никто и никогда не смел входить в этот дворик.
– Чего зря орешь, не надоело рявкать? Возьмёшь колбаску? Нет? А с пола возьмёшь? Тоже нет? Ну и зря.
Пёс не расслаблялся, ни разу не взглянул на меня без злобы.
Без присутствия мальчика было ещё хуже. Я сидел на табурете, что – то говорил собаке, демонстрируя своё миролюбие, предлагал лакомство, стараясь не смотреть алабаю в глаза, но при любом моём движении, самом незначительном, пёс яростно бросался вперёд.
Не раз я подумывал: что будет со мной, если он сорвётся с цепи? Лучше об этом не думать.
Повезло. Был найден пустующий двор с хорошим вольером. Рыжий со своим хозяином разместились в фургоне моего “Москвича”, и я завёз их во двор нежилого дома. Мальчик запер собаку в вольере. Было оговорено заранее, что с вечера кормить пса не станут. Четверть часа мы стояли у двери – решётки. Теперь Рыжий не бросался на меня, но внимательно, очень внимательно и настороженно, «азиат» вглядывался в наши лица, почувствовав что – то неладное, пытался понять, что происходит.
Мальчик пошёл к выходу со двора, пёс напряжённо смотрел ему в спину.
На следующий день я пришёл проведать бедолагу. Я не собирался его кормить, нужно было пообщаться с собакой, наладить отношения, угостить лакомством. Но теперь я имел дело не просто со злобным кобелём, теперь вся его сущность источала недоверие и ненависть. Ничего, проголодается, захочет кушать, и признает меня. На четвёртый день голодовки я подсунул под дверь – решётку миску с тёплым мясным кормом. Рыжий на миску даже не взглянул.
– Ешь, хватит злиться. Ешь, холодно, так ты заболеешь. Уехали твои хозяева, я тут при чём? Ладно, ты поешь, когда я не буду этого видеть? Да?
Но алабай к корму не подошёл.
Предложенные на следующий день триста граммов колбасы привели собаку в дикую ярость. Роняя из пасти кровавую слюну и алую пену, «азиат», разрывая губы, в бешенстве хватал зубами прутья решётки.
– Ничего, сейчас ты подобреешь! Дурень чёртов, нет твоих хозяев, бросили они тебя!
