— Теперь недалеко тут, — говорил Мефодий. — Река будет, вдоль реки поедем, потом через реку переедем, — тут и совсем рядом. Правда ведь. Поди, теперь теплее тебе?
Василию Николаевичу в Нинкином совике было уютнее, накрученную одежду, казалось, ядром не прошибить, и сам он с трудом мог пошевелиться.
Глаза слипались, голова то и дело клонилась набок, и Василий Николаевич прилагал большие усилия, чтобы не заснуть окончательно и не свалиться с саней. Порою он открывал глаза и соображал:
«Берег видно крутой, — это река… где-нибудь спустимся на лед, а там скоро, скоро…»
Внезапно Мефодий закричал. Учителю почудился шум сползающего снега. Сбоку, как лезвие огромного ножа, сверкнула кромка обнаженного льда.
— Дальше падай! — крикнул Мефодий и столкнул Василия Николаевича с саней.
Тут же сани навалились на Мефодия, и все кувырком в снежной лавине понеслось под гору. Мелькнули олени, сани, и снег залепил учителю глаза.
Нинка вернулся глубокой ночью, зашел к председателю колхоза, осмотрелся и задал вопрос:
— Где учитель?
— Не знаю, — ответил председатель и в свою очередь спросил:
— Сколько оленей потеряли?
— Шесть, — ответил Нинка и опять спросил:
— Где учитель?
— Какой учитель?
— Мефодий, поди, вез учителя в школу. За старым пастбищем я их встретил. Еще вместе с Мефодием искать ехали, потом я один поехал, Мефодий сюда повез. Не смотришь, где учитель. Ты большой, так все равно тебе, а нам, маленьким, учиться надо.
— Почему все равно? Не все равно вовсе. Только не видал я. Поди, в стадо заехали. Хитрый Мефодий чай пьет, свежую оленину ест. Не маленький, приедет ведь. В тундре не потеряется.
Нинке самому хотелось заехать на пастбище оленей. Соблазн был велик, но, подумав, он твердо сказал председателю:
— Нет, беда это. Мефодий в стадо не заехал. Не говорил так, — значит, не будет так делать. Учитель замерз, он его прямо сюда вез. Беда это, искать надо.
— Надо искать, — забеспокоился председатель, — долго не едет, не зря это. Надо людей посылать.
— Сам поеду, — сказал Нинка, — позволь только в стаде свежую упряжку взять.
— Бери. Пускай еще человек едет. Где последний раз видел, от этого места искать будете. По обеим сторонам ищите, — сказал председатель и неожиданно спросил:
— Велик ли учитель?
Нинка показал рукою чуть выше своей головы и полюбопытствовал:
— Зачем спросил?
— Поди, одежду теплую ему надо сшить.
— Тогда шей чуть побольше, — сказал Нинка и уехал.
Сани порой летели по воздуху, а потом прыгали с кочки на кочку и так бились о неровности, что непривычный человек боялся бы за свои почки и печенку.
Утром по земле мело. За окном правления колхоза в снежных вихрях «заряда» ныряла гора. Когда прояснялось, тогда было видно, как высока гора; над нею вырисовывалось небо, и снова всё исчезало в налете пурги.
Председатель волновался. Невысокий, но очень пушистый в своих мехах, он подолгу стоял на улице и глядел за реку в испещренный летящими снежинками воздух.
Скованного дремотой, не понимающего, день сейчас или ночь, скрюченного от холода и неудобного сидения на нартах Василия Николаевича Нинка привез в колхоз. Когда зашли в теплую избу, он похлопал учителя по плечу:
— Веселый ты человек, с тобой хорошо будет. Сейчас спи, потом председатель чай пить зовет. А после в школу поедем, я тебя, учитель, повезу.
Возле вторых саней сгрудился народ. Мефодий с вывихнутой ногой оправдывался:
— Хорошо ведь ехали, вот уже над рекой ехали, не сами упали, — снег оборвался. Берег крутой, падать далеко пришлось. Сани о камни совсем разбились, олени которые тоже ноги поломали. Что делать? Идти не могу, а куда он пойдет? Ждать надо, — Нинка скоро приедет, искать сразу же будут. Холодно, так я учителя в снег закопал. Мех постелил, мехом укрыл. Шкур много, так мягко ведь. Сверху снегом засыпал. Не ушибся ведь, так лежи спокойно, спи. Тепло ведь там.
Как только выходила хозяйка из маленького домика, к ней подбегали ребятишки.
— Спит учитель, — отвечала она.
Председатель из сеней тихонько приоткрыл двери в избушку, и на него женщина замахала рукой: «Спит!»
— Хорошо ли спит?
— Хорошо, хорошо!
Наконец Василий Николаевич проснулся; пришел председатель, и через два часа, когда чаепитие было в разгаре, — только начинали пить шестой самовар, — принесли малицу, меховые чулки — липты, пимы и волт — пимы, что в сильные морозы надевают на обыкновенные пимы.
Взмокший от пота Василий Николаевич посмотрел на два мешка, доходившие ему до пояса, и блаженно улыбнулся.
Нагруженный мехами, он вышел из домишки, укутанного в снег по самую трубу, и увидел, что на утоптанной площадке кружком сидят ребятишки, и большие, и маленькие, и даже совсем крошечные, похожие в своей одежде на меховые колобки. Тут же был Нинка.
— Учитель, ребята пришли тебя смотреть, — сказал Нинка.
— Так почему в дом не зашли?
— Много нас, дом маленький, и ведь старшие там. Вот в школу придем, которую моряки построили.
— Буквы покажи, учитель.
— Классной доски нет. На чем писать? Бумаги и карандашей нет…
— На снегу пиши, как Нинке писал.
Так Василий Николаевич начал свой первый урок.
