— Хватит и одного. Твоего. Поехали быстрей, — ответил я, прибавляя газу в моторе мотоцикла.
…Часам к пяти мы были уже в Чули. Дорогу показывал приятель.
Я смутно помню эту дорогу. Вначале мы проехали по старой дубовой рощице. Потом дорога стала взбираться вверх по ровному узкому карнизу между горным откосом и берегом Чулинки, густо заросшим ежевикой. За стеной ежевики и виноградных кустов показался сад, замелькали деревья, отягченные плодами.
Когда мы доехали до моста — два ствола, брошенных через речку, — приятель объявил:
— Приехали!..
Он слез с мотоцикла и, низко пригибаясь, медленно пошел по дороге вперед, что-то пристально разглядывая в пыли. Потом в таком же положении вернулся назад. Наконец, остановился и сделал знак рукой, чтобы я подошел.
— Видишь? — спросил приятель, кивком головы указав на дорогу.
— Нет, не вижу…
— Ну как же!.. А эти детские следы?
В пыли, действительно виднелись четкие отпечатки детских ног, словно прошел годовалый ребенок.
— Так вот, — радостно произнес мой приятель, — значит, здесь гулял дикобраз и, судя по следам, килограммов этак на двенадцать. Не меньше.
— И когда он может появиться? — спросил я приятеля. — Долго придется ждать?
— Когда как, — ответил он. — Иногда в полночь, иногда под утро, часа в четыре. Дикобраз зверь осторожный. Днем появляться не любит. Если уж очень голоден, только тогда, и то очень редко.
Мы встали возле мотоцикла, закурили. У меня из головы никак не выходили детские следы. Для меня это было ошеломляющим открытием. Детские следы… Как все-таки человек кровожаден, жесток. Даже это поразительное сходство животного с ребенком не в силах образумить людей, пробудить в них жалость, милосердие, удержать от беспощадного истребления «братьев наших меньших».
Жестокость и безрассудство людей уже принесли природе невосполнимый урон. Так, в Америке уничтожены миллионы одичавших лошадей — мустангов, у нас безжалостно истреблялись куланы, сайгаки, джейраны. Многие виды животных и ценных промысловых птиц навсегда исчезли с лица земли. Такая же участь, вероятно, ожидает и дикобраза — зверя в общем безвредного.
— Послушай-ка, Иван, — прервал мои размышления приятель, — а не сходить ли в гости к дикобразу?
— Можно. А далеко?
— Не очень.
Мы начали взбираться по косогору и вскоре вышли на узкую извилистую тропинку, которая привела нас к одинокому можжевельнику, стоявшему почти на самой вершине крутолобого увала.
Отсюда открывалась великолепная панорама обширной и круглой, как чаша, горной долины. Оранжево-красный закат наполнил ее до краев удивительным вечерним светом.
Среди позлащенных закатом садов драгоценным аметистом сверкала Чулинка, виднелись розоватые крыши белоснежных домов, дороги.
Рядом с деревом, в небольшом земляном уступе, зияло круглое отверстие норы. Свежие следы возле нее и короткая игла, оброненная дикобразом, говорили о том, что «хозяин» дома. Удостоверившись в этом, мой спутник пришел в такой восторг, так был весел, словно только что выиграл огромную сумму по лотерейному билету. Спускаясь с холма, он то и дело потирал руки, очень громко смеялся и повторял на разные лады почти одну и ту же фразу:
— Шалишь, голубчик, от нас не уйдешь…
— Нет, милый, теперь ты наш… Наш!
Мы зашли в сад, чтобы выбрать место для засидки, иначе говоря, место, где можно было бы ожидать прихода дикобраза. Такое место мы облюбовали недалеко от моста.
В сад дикобраз мог попасть, только перейдя этот мост, так как к нему по обеим берегам реки подступала плотная стена ежевики.
Когда смеркалось, я попросил у приятеля ружье и электрический фонарик, а вместе с ним и право на первый выстрел. Приятель долго не соглашался, ссылаясь на то, что я могу промазать, что было бы куда лучше, если бы этот выстрел доверить ему, более опытному охотнику, который много раз и с большим успехом здесь добывал дикобразов.
Однако я настоял на своем, взял у приятеля двустволку и положил к себе на колени. А фонарь прикрепил к стволу ружья.
Наступила ночь. Немного спустя взошла луна. Над головой, в просветах листвы, горели осенние звезды. В саду было светло, как днем, хоть газету читай.
— Пока луна, он не придет, — предупредил меня приятель.
Луна медленно катилась на запад. Мы сидели и терпеливо ждали, когда она скроется за горами. Вот она коснулась, наконец, края горы. И вскоре, угасая, скрылась за ней.
Сад затопила темень.
Ожидание встречи с дикобразом обостряло слух и зрение. Мы чутко прислушивались к тишине. Изредка ее нарушали глухой звук упавшего яблока или же печальный крик ночной совы-сплюшки.
Появление дикобраза первым заметил мой приятель. Он толкнул меня локтем в бок и шепнул на ухо: «Идет!». Вслед за этим я услышал сухой треск. Это, «бряцая» своим оружием — длинными острыми иглами, — бежал со стороны моста дикобраз. В темноте он казался круглым темным шаром. Он шел с небольшими остановками по садовой дорожке, недалеко от нас.
