Мы были не слишком религиозной семьей. Дочка бывала с нами в церкви пару раз, мы читали детям истории о Моисее, Иисусе, Марии и Иосифе. Иногда они ходили в воскресную школу, но довольно редко. Скорее, я пыталась научить детей любить и уважать других, быть добрыми и отзывчивыми, а не религиозными в строгом смысле слова. Я не могла их научить тому, чего сама не знала. И хотя я читала, молилась и размышляла, когда мои дочки спрашивали меня о небе, я честно отвечала, что ничего не знаю о том, что же бывает после смерти. Вряд ли у нас дома они почерпнули и само это слово ”небо”, и образ золотого небесного пути. Мы никогда об этом не говорили»[120].
Свидетельство Элизабет Кюблер-Росс продолжает ту же линию, что и полученное при мне в Люксембурге сообщение Константина Раудива. Так, обращаясь к родителям, пережившим смерть ребенка, она пишет:
«Возможно, самое лучшее из того, что можно предложить в столь тяжких обстоятельствах, это уверенность, что наше материальное тело – всего лишь кокон, покров, из-под которого смерть выпустит то, что в нас вечно и неуничтожимо: оно выпорхнет, словно бабочка, его символ.
Дети в концлагере Майданек, перед тем, как войти в газовую камеру, ногтями царапали на стенах рисунки: бабочек. Ваши дети тоже в сам момент смерти уже знают, что сейчас они выпорхнут туда, где будут свободны и легки, в место, где уже не страдают, где царит любовь и мир, где времени больше нет, где они могут коснуться вас невидимыми руками, спикировать к вам со скоростью мысли»[121].
Заметим, что и в древне– и в новогреческом языках, когда хотят сказать «бабочка», говорят «душа», и наоборот. Оба эти понятия охватывает собой одно и то же слово[122].
Любое кладбище – всего лишь хранилище пустоты. Это можно повторять снова и снова, и все равно будет мало. Точнее, в могилах лежит лишь старая одежда, лишь подверженная разложению оболочка. Старая одежда из ткани и из плоти. Конечно, и она достойна всяческого уважения, ведь это последнее одеяние тех, кого мы любили. Но самих любимых там уже нет, они не здесь. Под этими надгробными плитами никто не
«Вечный покой», – говорит обычно священник во время погребения. Но этот мир и покой не то же самое, что отдых. От перевода к переводу смысл ускользал от первоначальной ясности первоисточника, передавая часто букву, а не дух: сначала по-гречески (
Но это не имеет ничего общего с христианской верой. Христос на Кресте пообещал благоразумному разбойнику: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю» (Лк 23:43). Жизнь за чертой смерти продолжается сразу, без промедленья. Отсюда и наши молитвы за усопших. Отсюда и молитвы к святым, обращение к ним за помощью.
Теория о том, что смерть полностью уничтожает человека, а Бог затем восстанавливает или заново творит его в конце времен, – всего лишь сравнительно недавнее протестантское изобретение. Хотя, к сожалению, к ней склоняется все больше и больше католических богословов[124].
Однако перед нами по-прежнему стоит одна неразрешимая проблема, настоятельный вопрос, ответ на которые не дают даже лучшие традиционные католические богословы. Да, жизнь продолжается сразу после смерти. Но речь все время идет о жизни души, а не тела. Душа, начиная с греческой философии, все время понимается как что-то совершенно нематериальное. Богословские доктрины всегда предоставляли этой бессмертной душе не только возможность существовать после смерти, но и шанс очиститься от грехов или возрадоваться в созерцании Бога, это считалось вечным воздаянием праведникам. Т. е. уже сейчас они могут узнать вечное блаженство. Но все это вне тела. Однако в последний день, в конце времен они воскреснут. Проблема тогда состоит в следующем: если то, что они испытывают вне тела, и есть уже вечное блаженство, к чему тогда Воскресение? Если же Воскресение что-то прибавит к их блаженству, значит сейчас это еще не блаженство?
