Однако сегодня утром, к Митиному огорчению, было объявлено, что весь полк переводится на военное положение, так как грядут какие-то важные учения и ни один солдат в ближайшие дни в увольнительную отпущен не будет. Подобный поворот дела выбил рядового Бажина из колеи. Надо сказать, что Митя даже боялся новой встречи с Победой, хотя и очень ее жаждал. Он представлял во всех подробностях, как начищает сапоги, как подтягивает ремень, как приезжает в город, покупает бутылку вина, но дальше этого его фантазии не продвигались. Митя испытывал почти забытое смятение — сродни тому, которое охватывало его при виде Оленькиных прозрачных локонов. Во-первых, он не мог придумать, где они с Победой выпьют эту самую бутылку, не дома же, в конце концов; во-вторых, видимо, следовало как-то объясниться с девушкой. И этот пункт программы казался Мите самым трудным. Удачно, конечно, состоялось их знакомство, тогда Митя был в положении страдательном и все происходило само собой, но теперь наступило время решительных действий. И их-то Митя опасался больше всего. Однако, не смотря ни на что, отмена увольнительной расстроила Митю. Он знал, как быстро девушки все забывают, и ему казалось, что новой встречи с Победой может уже не быть. Ему рисовались страшные картины — он приходит к Победе, а та прямо во дворе целуется с другим парнем, дальше следовало объяснение и, возможно, крепкий мужской разговор.
После обеда к Мите подошел Шутов:
— Ну что, паря, не дождался увольнительной?
— Не твое дело.
— Надо поговорить.
— Вроде не о чем.
— Это как сказать. Дело очень стоящее, касается твоего друга Сидоренко.
Митя заволновался:
— Говори.
— Не здесь.
Барак стоял в глубине части, среди зарослей сирени. Там всегда можно было укрыться от посторонних глаз, там распивали самогонку, выясняли отношения, иногда плакали. Митя отправился за Шутовым. Остановились у повалившегося дерева с тыльной стороны барака. Шутов стал расстегивать ремень.
— А теперь, сволочь, ты ответишь мне за дембель, который я не получил.
Митя схватил первый попавшийся дрын и бросился на противника, но в эту минуту кто-то схватил его за руку и повалил на землю. Митя уткнулся носом в прохладную свежую траву, и шею его уже придавили.
— Давай, штаны стаскивай с этого ублюдка, — раздался голос.
Митя, собрав все силы, рванулся, и его подхватили сильные цепкие руки. Он получил прямой удар кулаком прямо в зубы, хрустнул нос, и теплая кровь потекла по лицу.
— Гады! — заорал Митя.
Ему заткнули рот и стали дергать за штаны. Брюки треснули, и кто-то стал ножом резать неподдающуюся ткань. Лезвие задевало за живую Митину плоть, оставляя красные полосы. Наконец его поставили на четвереньки и стали хлестать ремнями по заднице. Слышался визгливый голос Шутова:
— Теперь ты никогда, сволочь, не забудешь, кому дорогу перешел! Вы еще с Сидоренко поплачете кровавыми слезами! Я тебя научу Родину любить!
Били долго и методично. Сквозь пыхтение и сопение истязающих Митя услышал шум струи. Приподняв голову, он увидел, что озверевший Шутов мочился прямо на его волосы.
Милютенков вбежал в приемную директора завода так, будто перед этим преодолел тяжелую марафонскую дистанцию с полной выкладкой да еще по пересеченной местности. Он тяжело дышал, сопел и никак не мог перевести дух. В таком виде допустить его в кабинет директора Лидия Ивановна просто не могла. Дела могли быть какой угодно срочности, но уважение к начальству и принципы субординации были для нее превыше всего. Сегодня она пропустит к директору потного комсомольского вожака, а завтра туда без спроса войдет рабочий в грязных сапогах.
Она усадила Милютенкова в кресло и налила ему воды из пузатого графина. Но тот не желал пить. Он сбивчиво, через пень колоду уверял ее, что у него чрезвычайное сообщение, и немедленно рвался к директору.
— У тебя есть не меньше пяти минут, чтобы отдышаться, — строго сказала Лидия Ивановна.
— М-м-мне с-с-срочно.
— Директор занят.
— Но там… такое…
— Остынь. Посчитай до ста. В спокойном темпе. Когда пульс будет семьдесят два удара в минуту, я тебя приглашу.
И она внимательно, как бы гипнотизируя, поглядела Милютенкову в раскрасневшееся лицо. На секунду оно напомнило ей утюг, и она даже подумала, а не прыснуть ли в это лицо водой, тогда мальчишка наверняка охладится и сразу же придет в себя. Тарас взял из ее рук стакан и начал пить. Когда воды в стакане осталось примерно половина, а зубы Милютенкова перестали колотиться о граненое стекло, секретарша поняла, что посетитель взят под контроль и спокойно вошла в директорский кабинет.
Петухов стоял возле окна, выходившего в сторону проходной. До людей, скопившихся возле проходной, было довольно далеко, настолько, что отсюда они выглядели единообразной серой массой, и все же Петухов предпочитал смотреть на них сквозь тюлевые занавески.
— В приемной Милютенков.
— Да видел, знаш-кать, как он сюда несся. Что он говорит?
— Как только он будет способен на членораздельную речь, я его сразу впущу.
— Паникер, — снисходительно бросил Петухов и вернулся к столу.
— Я думаю…
