Описание серьезных дядей он дал такое, что половину Украины можно арестовать тут же. Владельцев его карточного долга отыскать не удалось. Зато было установлено, что исчезли из «замка» настоящий Вуйтович и старший смены Другаль…
Кстати, когда Другалю предложили поучаствовать в операции, выложив на него компромат и поманив деньгами, он не только не ерепенился, а даже сильно обрадовался. На Украине он присутствовал по привычке да по безденежью, хотя душа давно рвалась на простор, к родне, затерявшейся на дальних берегах. Он знал, что без средств не нужен родным, да и вообще никому. Теперь у него все было. Вот и ушел в Румынию. С деньгами и золотишком…
Мы со Шляхтичем стояли на крутом берегу. По реке буксир, пыхтя паром, тянул длинную баржу. Колыхал ветер высокую траву. Желтели поля и зеленели леса. Красота!
Шляхтич внешне вовсе не походил на представителя польского дворянства, который обязан быть поджарым, хищным, с вечно надменным лицом. Напоминал он больше какого-нибудь трактирщика: круглолицый, румяный, брови густые, завидные усы топорщатся. И он все время заискивающе улыбался. Ну чистый простак с виду. А вот что касается содержания – тут уж я в его простоту ни на грош не верил. Готов был поспорить на любимые серебряные часы, что этот человек умен, проницателен, вполне способен жестко себя поставить, а сейчас просто валяет дурака.
Поляк полной грудью вдыхал простор. Что-то пронзительно-тоскующее на миг появилось на его лице. Как у человека, который потерял нечто важное, нашел и боялся потерять снова. А обрел он вновь свободу и волю.
Закурив папироску «Крестьянка», которую любезно предоставил я, он кинул взгляд на Одессита, ненавязчиво маячившего поодаль и присматривающего за нами, с усмешкой осведомился:
– Конвоир?
– Оставьте свои тюремные оценки. Это не конвой, а здесь не тюрьма. И вы не заключенный, а вольный человек.
– Так уж и вольный? – саркастически произнес он.
– Именно так, господин Вуйтович.
– То есть могу оставить вас?
– Вы же не ребенок. А я не ваш папаша. Оставляйте, плакать не будем.
– Интересно получается, – протянул Шляхтич.
– Да ничего интересного. Выбор не велик. Можете оставаться с нами. За правое дело Свободной Украины биться. Укроем, к работе приспособим. Только у нас жизнь ненадежная. Сегодня жив, завтра – пуля в сердце или подвал ЧК.
– Нет уж, – махнул рукой, в которой была зажата папироса, Шляхтич. – Мне раны надо зализывать.
– Душевные? Тонкая, значит, душа. Тогда можете идти на все четыре стороны.
– Вот как? Просто так и идти? Хоть сейчас?
– Просто так. Хоть сейчас. Ножками. Кабриолетов у нас для вас нет! – раздраженно бросил я и тут же добавил: – Нет, все же до Свечинска мы вас доставим. С комфортом. Чтобы не попали в дурную историю. Сейчас товарищи шибко бдительные.
Недоверчиво прищурившись, Шляхтич буравил меня взором. Потом снова широко и придурковато улыбнулся:
– Хорошо. Уговорили.
Я только усмехнулся в ответ.
– А не боитесь, что я вашу лежку узнал? Вдруг попаду в лапы ОГПУ и ею откуплюсь? – не отставал прилипчивый, как репей, Шляхтич.
– То есть предлагаете вас ликвидировать?
Тень пробежала по его лицу, и он тут же поправился:
– Теоретически.
– А практически мы тут и не живем. И хозяин хутора ничего не знает. Так что бесполезное это дело.
Шляхтич вздохнул картинно:
– Все же не понимаю, какой вам резон тратить столько усилий для моего освобождения? Да еще везти на другой конец республики.
– Коноводу спасибо скажите. Погиб он героически. И, истекая кровью на моих руках, озвучил последнюю просьбу – вытащить вас из лап большевиков.
– И что он еще наговорил? – поинтересовался Шляхтич.
– Просил Генералу Морозу привет передать и всему его Комитету Спасения Украины. И пару слов крепких добавил, в гроб сходя.
Ничего не отразилось на лице поляка, но я почувствовал, что он внутренне собрался и съежился, как от удара. И осторожно спросил:
– И что за слова?
– Пожелал атаману и дальше сладко ананасы, рябчики и шампанское откушивать за границей. И ни о чем не беспокоиться. Скоро мы сами тут кровью истечем, так что головной боли у него больше не будет. Как и Свободной Украины.
– Да слышал я о Морозе. Слухами земля полнится. Но не ручкался. Так что вряд ли передам столь чувственное послание. – Шляхтич разгладил пальцами свои усы.
– Тогда не смею больше задерживать. – Я кивнул Одесситу. – Запрягай, хлопец, кони. Господину Вуйтовичу в Свечинск пора.
Прощался поляк со мной сухо. Эх, где ж ты, человеческая благодарность? Из каземата вызволили, жизнь спасли, а он губы презрительно кривит.
Уже когда он направлялся к запряженному и готовому в путь рыбному фургону, я окликнул его. Подошел, вытащил из кармана доставшуюся по случаю купюру-керенку. Порвал ее на две части:
– Пусть как пароль будет. Помощь понадобится – сюда весточку киньте. Поможем, если сможем. На взаимовыгодных условиях, конечно. Все ж таки вы союзники, хоть и никчемные, и толку с вас как с крокодила шерсти.
