Эта парочка просто не должна была дойти до места. Но я дал им Фанга с его выводком. Их должны были уничтожить старшие братья Кестута, уже почти убили… Но ребята вывернулись. И похоронили своих врагов. Пару раз я немного помог им деньгами и оружием. Последний год, пока я был в бегах от Смоленского князя, ходил в Бряхимовский поход, ставил городок свой Всеволжск — вестей о них не слыхал. Но вот же…!
Вернуться живым из Москвы я был не должен. Но в утро моей казни три сотни бронных и оружных литваков с Поротвы встали на берегу Неглинки.
Елица, бывшая девицей своеобразной, не только записывала мои философствования, коими я забавлялся, отдыхая «от трудов на ниве любовной», но и кое-что запоминала. Запомнила то, что ей самой более всего по характеру подходило. О необходимости идти навстречу опасности, о важности знаний о ней. Не прятать голову в песок, подобно страусу, не молиться господу, уповая на милость его — лезть вперёд, смотреть, видеть.
Едва Кастусь утвердился на Поротве, как Елица убедила его озаботиться сетью осведомителей «в стане вероятного противника». Наиболее вероятный — соседи, вятичи, Москва. Такой «наблюдатель под прикрытием», из искалеченных в предшествующих усобицах мальчишек-голядей Фанга, появился и в посаде под стенами Кучкова. Понятно, что прибытие Петеньки было для посадских событием, все пришли посмотреть. Когда, выволакивая меня по гравийной дороге, сорвали мешок с головы — все смеялись. А один — узнал.
«Я свои семечки сею…». Людей я сею! Их приносит судьба, и они становятся «моими людьми». Потому что я их меняю. Просто тем, что я есть. Не так вижу, не то понимаю, не тем думаю… Иначе. И они — «иначатся». Многие уходят, выросши. Доросши до чего-то своего. Иные — возвращаются. Мои «семечки» ко мне возвращаются. С прибылью.
В тот раз прибыль была — моя голова.
– Господи! Елица!
Я шагнул к ней, собираясь обнять, прижать, расцеловать… Но она как-то гибко вывернулась, отшагнула и поклонилась мне в пояс. Дистанцию держит? С чего это?
– А это — Кастусь. Э… Князь Кестут. Не забыл?
Другой воин к этому моменту избавился от своего, тоже типа 4, шлема, и передо мной явилось несколько распаренное, радостное и чуточку встревоженное знакомое лицо.
– Ой! Кестут! Как вырос-то! Как поздоровел! Совсем взрослым встал! Воин! Князь! Витязь шлемоблистающий! Не сказала бы — и не признал. Могуч, красив, грозен! Воистину — князь славный! Как я рад видеть вас, ребята!
Я шагнул к ним, широко расставив руки, обнял их обоих разом. Прижал к груди. Они, после мгновенного замешательства, ответили собственным движением.
Они — рады. Но… Обоих сразу — можно. Её одну — нельзя. Давние оттенки отношений рабыни и хозяина, господина и наложницы… тревожат их до сих пор. Судя по тому, как они переглянулись в моих объятиях — им это важно.
– Привечаться после будете. Уходить надо.
Ещё один воин, взрослый и, судя по открытости шлема, менее знатный, не очень чётко произнося русские слова, напомнил о реальности текущего момента. Кастусь кивнул и начал выкрикивать команды. А Елица ухватила меня за руку и потянула через кусты к дороге вверх по Москва-реке.
