Бигос оказался вполне неплохим, хотя мне сложно оценивать – не знаток. У мамы теперь стоял не только коквинер, а полноценная кухня, с деревянной столешницей, горкой с рядами специй, набором кухонных причиндалов, примагниченных к стене. Ну да, она же теперь кулинарией увлекается. И столовую часть переделала – раньше у нас был прозрачный сиреневый стол и стулья, теперь все деревянное, натуральное, скамья с полосатым ковриком. Тоже к корням возвращается.
Теперь я видел у нее на лице морщинки. Лифтингом она явно не увлекалась. Но в целом выглядела неплохо, никаких обвислостей, движения легкие, плавные. Видно, что и суставы в порядке, и гибкость сохранена. Мысленно я сделал заключение, что беспокоиться о здоровье мамы пока не надо.
– Ну и чем ты теперь хочешь заняться? – спросила она вскользь, жестом включая чайник. Неизменные традиции, конечно же. Как же не попить чаю?
– Я пока сделаю перерыв по Службе.
– Ну да, у тебя же пока что и больничный, насколько я понимаю, полгода – это минимум при такой травме.
Я улыбнулся.
– Кроме того, я работал на коэффициэнтном месте все-таки. И рабочая неделя у нас была сорок часов. Так что почти восемь с половиной тысяч часов Службы у меня на счету. Десять лет можно абсолютно никаких долгов обществу не отдавать. Да еще до Цереры полтора года сверхурочных накопилось.
Мама вздохнула.
– Эх… когда Службу ввели, я еще была в рабочем возрасте, но мне закрыли счет после первого года. Так и не могу понять, как это для людей ощущается – тяжело? Напряжно? Как обязаловка?
– Да в общем, нет, – я пожал плечами, – в принципе, я не хотел бы жить без Службы. И для многих она совпадает с любимым делом.
– А для тебя? Разве салверство…
– Не знаю. Не могу сказать, чтобы я не любил эту работу, или что я для нее не гожусь. Наверное, это мое… Но иногда думаешь – и что, вот это все? Все, для чего я живу? А для чего – я пока понять так и не смог.
– Ты же музыкой увлекался, – вспомнила мать. Я улыбнулся.
– Моцарта из меня точно не выйдет.
– А игры?
– Мам, ну кто не играет? Каждый второй либо в реале, либо в онлайне ролевик.
Мы не стали продолжать дискуссию о смысле жизни. Мать больше интересовало, что я намерен делать здесь, в Кузине.
– Ты же о чем-то думал, что-то планировал… Конечно, я очень рада, что ты будешь рядом со мной. С твоей Церерой мы не могли даже перезваниваться, и это ужасно просто! Но все-таки интересно… просто потянуло к корням?
– В общем, да.
Это было трудно объяснить. Мать внимательно смотрела на меня. Она проницательный человек. Умеет, блин, допросы вести. Мне казалось, она догадывается, что дело здесь не только в желании покалеченного человека вернуться к родному дому.
– Понимаешь, – сказал я, – за последнее время… так вышло, что мне надо во многом разобраться. В нашем мире. В том, как все устроено… в истории, почему все так произошло, а не иначе. Здесь, в Кузине мне все знакомо. Я хорошо знаю и помню эти легенды, я вырос на них. Да и ты – ты можешь тоже что-то подсказать, помочь. Хочу понять, как это все происходило. И исходя из этого понять современный мир. Мне кажется, здесь это выйдет лучше всего.
– Ну что ж, стараться понять – это похвальное занятие. Хорошая работа. Ты знаешь, когда вводили Службу, ведь не случайно разделили эти два понятия – служба и работа. Раньше работой называлось только то, за что платили деньги, ну или уже после революции – за то, за что ставили на снабжение. А теперь это стали называть Службой. А работа…
– Работа – это то, ради чего человек живет, – кивнул я, – я в курсе, мам, мы в школе это все очень хорошо разбирали. Это активность по отношению к окружающему миру, себе самому… Читать книгу – это работа, проводить время с близким человеком – работа; тренировать тело – работа. Все, что уменьшает количество энтропии – работа. А что ее увеличивает – как правило, нет. К работе никто не может принудить, но она – смысл жизни и ее содержание. Ты, кажется, до сих пор беспокоишься, не планирую ли я лежать на диване и плевать в потолок, увеличивая мировую энтропию?
Мама засмеялась.
– Ты взрослый человек, – сказала она, – и я люблю тебя, каким бы ты ни был – можешь лежать и плевать в потолок. Тем более, что ты ранен и все еще не восстановился. Мне просто интересно, чем ты живешь, о чем думаешь – вот и все. Я не оцениваю.
– Трудно воспринимать тебя иначе, как оценивающую инстанцию, – признался я. Мать сморщилась.
– Мне всегда хотелось быть для тебя просто источником безусловной любви.
– У тебя это не совсем получается. В смысле, я знаю, что ты любишь меня… я тебя тоже люблю. Но ты сама такая… понимаешь – ты такой железный, героический человек, всю жизнь посвятивший Службе, что твою близость уже невольно воспринимаешь как оценивание, уже смотришь на себя и думаешь – где ты накосячил, соответствуешь ли ты такому высокому образцу.
– Тьфу на тебя! – воскликнула мать, – я сейчас обыкновенная старушка! Ну правда, – она посерьезнела, – я на самом деле немножко работаю сейчас. Я книгу пишу.
– Правда? О чем?
