В кабинете врача мужчина и женщина выслушивают ошеломляющее известие: анализ крови безошибочно указывает на то, что их нежно любимый сын, который находится при смерти, — не их ребенок, и где-то вдали живет родное им по крови дитя…
Доктор, молодой и красивый, — удивительное дело, какими молодыми бывают теперь эти видные специалисты! — сидел за письменным столом. Мужчина и женщина сидели напротив него, уставившись на книжную полку над его головой, уставленную медицинскими справочниками в мрачных коричневых и унылых серых переплетах.
Доктор отвел от них взгляд и отвернулся к окну, глядя на кизиловую рощу в парке, окружающем больницу. Ветви деревьев в белоснежном цветении шевелил теплый весенний ветер. Потом он перевел взгляд на конец дальнего крыла больничного здания, где умирал сын этой пары.
«Умирать в восемнадцать лет, — подумал он, — весной, среди цветущего кизила и густой свежей травы».
Женщина первая нарушила невыносимое молчание.
— Он столько страдал! С самого рождения! Воспаление легких, панкреатит, а теперь — цирроз печени, с неизбежным смертельным исходом.
Муж с трудом разжал губы и сказал тусклым голосом:
— Мы не думали, что еще и это…
— Да, действительно, болезнь редко имеет такое развитие, — кивнул доктор. Он хотел продолжить, но промолчал. Напряженное молчание сгустилось в комнате. Наконец прозвучал робкий вопрос мужа:
— Как вы считаете… нельзя ли надеяться… что он все-таки…
Доктор испытывал острую жалость. Прежде чем ответить, он с минуту перебирал бумаги на столе, потом сложил их стопочкой и сказал:
— Конечно, никогда не исключена возможность… От такой болезни умирают трехлетние крошки, но один из моих пациентов дожил до сорока лет. Это случается…
— Но не часто, — закончила жена.
— Да, не часто. А в данном случае, когда затронута печень… — Доктор замолчал. — Но ведь вы оба уже давно изучили все, что известно о цистофиброзе.
— О да. Общая дисфункция эндокринных желез. Болезнь в особенности распространена среди кавказцев. Молекулярная основа болезни неизвестна. Да, доктор, мы забили свои мозги всеми учеными трудами о болезни нашего сына.
Доктор, хотя и испытывал сострадание, знал, что случай безнадежный. Но отец еще на что-то надеялся.
— Мы привезли его к вам, в центр генетических исследований, мы знаем, что вы наблюдали случаи этой болезни во многих семьях, мы с женой прошли все исследования… Мы надеялись, что вы открыли что-то новое в борьбе с болезнью, что вы будете бороться за жизнь нашего сына.
Молодой человек в белом халате снова перебирал на столе бумаги, подвинул коробочку со скрепками.
«Наверное, он уже больше не в силах с нами разговаривать, — подумал отец. — Нелегкая участь — говорить с родителями безнадежных больных».
— О! — вскричала в отчаянии мать. — Как с этим примириться? Как понять? Наследственная болезнь, которой не было в роду ни у меня, ни у мужа. И второй наш ребенок совершенно здоров. Благодарение Богу! — поспешно добавила она.
Доктор встал со стула, отодвинув его так резко, что тот громко проскрипел по полу. Он подошел к окну и с минуту глядел на белое море цветущего кизила, потом обернулся к родителям с таким странным выражением, что оба замерли.
— Вы хотите нам что-то сказать? Исследования что-то показали? — с трудом выговорил муж, не отрывая настойчивого взгляда от человека в белом халате.
— Да, — спокойно прозвучал односложный ответ.
— Что же? Что?
— Исследования показали, и это совершенно достоверно, что этот юноша, там, наверху, — не ваш сын.
Черные машины одна за другой отъезжали от дома, шум голосов в доме стих, — гости разъехались с поминок. Увядающие цветы в вазах, остатки еды на тарелках. Маргарет прошла через замершие в молчании комнаты — стук ее каблуков отчетливо раздавался в тишине.
Зашумел холодильник, на улице хлопнула дверца машины, в комнате прозвучал чужой незнакомый голос:
— Что же нам делать? — Маргарет поняла, что голос — ее собственный. — Что теперь? Что? — взывала она в отчаянии.
У нее не осталось слез. У нее не осталось ничего, — чувствовала она в этот момент. Но нет, у нее есть любимый муж, дочь, родители — как они все любили Питера!
На обеденном столе, около вазы с увядшими золотистыми нарциссами лежала груда конвертов с черной каймой, — она должна была ответить на соболезнующие послания родных и знакомых из других городов. Она села, взяла перо, начала писать:
За окном была жизнь — ветер шевелил зелено-золотистые молодые листья, по лужайке прыгали малиновки, соседи вывезли на крыльцо детскую коляску. Жизнь продолжалась.
Нет. Она не будет сегодня писать писем. У нее ныли плечи, руки, ноги, в голове стучали маленькие молоточки. Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза.
— Мам? — окликнула ее Холли. — Ты спишь сидя? Ты нездорова?
— Да, нет. Я не сплю. Я здорова. Не слышала, как ты вошла.
— Я вошла через заднюю дверь. Я думала, что ты прилегла в спальне. Папа ведь просил тебя прилечь.
— Я не могу. Не засну.
Холли положила ладонь на затылок матери.
