— Генерал от инфантерии, командующий одесским гарнизоном войск его ясновельможности пана гетмана всея Украины Бискупский.
Генерал отдал честь, зацепив локтем мадам Энно и пробубнив что-то в свои рыжие от табака усы.
Генерала-красавчика:
— Представитель командующего добровольческой армией на юге России генерала Деникина генерал-майор Гришин-Алмазов!
Потихоньку Мустафин прошептал скороговоркой, только для одного мосье Энно:
— Военный министр Сибирского правительства, направленный в наши края со специальной миссией от адмирала Колчака.
Генерал-красавчик элегантно и томно поднес один палец к своей лихо сдвинутой набекрень фуражке.
«Вот это настоящий аристократ», — с завистью посмотрел на него мосье Энно, всегда болезненно переживавший свое плебейское происхождение. Он был сыном галантерейщика.
Генерала, щедро разукрашенного медью и золотом, градоначальник представил так:
— Пан Дзяволтовский, маршал польских легионов белого орла, маршалок лодзинский, свояк графа Потоцкого, шурин князя Любомирского!
Тихо, только для мосье Энно, Мустафин добавил:
— В русской армии штабс-капитан пехоты.
Консул и его супруга раскланивались с надлежащим достоинством.
Генералы в свою очередь произнесли приветствия.
Маршал Дзяволтовский со звоном щелкнул огромными шпорами и сделал почти реверанс:
— Великопольша — верная дочь великой Франции! Привет вам, ясновельможный пане, уважение и почет господину французскому президенту, склоняюсь к вашим ногам, мадам!
— О! — только и нашелся ответить ошеломленный мосье Энно.
Мадам Энно улыбнулась как можно приятнее.
— Россия ждала вашего прибытия, мосье консул! — произнес, учтиво улыбаясь, генерал Гришин-Алмазов.
— Ошень карашо! — так же учтиво ответствовал мосье Энно.
А мадам Энно сделала генералу-красавчику глазки и залилась серебряным смехом.
Генерал Бискупский пожевал с отвращением свой моржовый прокуренный ус и наконец-таки пожаловался:
— Ох, если бы вы знали, мосье и мадам, от этих петлюровцев нам тут нет ни минуты покоя…
— Ошень некарашо… — грустно улыбнулся ему мосье Энно.
Беседа велась то по-французски, то по-русски. Генералы, исключая Бискупского, владели французским языком безупречно. Что же касается мосье Энно, то он за долгие годы своего проживания в Киеве русский язык понимал прекрасно, даже умел немного говорить, во всяком случае без этакого аффектированного акцепта: «ошень» и «карашо». Однако обнаруживать свое знание языка мосье Энно считал неподобающим высокому званию иностранного дипломата.
Итак, этикет был соблюден, мосье и мадам Энно двинулись с палубы на берег — нога консула ступила на землю дружественной державы, — и группа людей в штатском, терпеливо ожидавшая у парапета, сразу ринулась навстречу.
Именитые граждане Одессы и представители аккредитованной в городе всероссийской и всеукраинской высокопоставленной эмиграции подошли, и снова началась процедура представления.
Консула Франции с особыми полномочиями в момент его вступления на землю Украины приветствовали: от города Одессы — председатель одесского биржевого комитета Вайнштейн, председатель союза промышленников Родоконаки, председатель комитета судовладельцев Регир, председатель комитета торговли и мануфактуры Ханс, председатель бюро собственников торговых предприятий Кропива, старшина купеческого сословия в городе Одессе Яловиков; от всероссийских и всеукраинских организаций — председатель Московского биржевого комитета Третьяков, председатель Совета съездов горнопромышленников Юга фон Дитмар, товарищ председателя Протофиса Демченко.
Подошли также с приветствиями, не называя организаций, которые они представляли, так как за них говорили уже их имена, граф Гейден, граф Капнист, граф Бобринский, князь Урусов, барон Меллер-Закомельский и лидер «черной сотни» Шульгин.
Подошел и назвал себя — он стоял все время несколько в стороне от остальных — и представитель «украинской громады и просвиты» доктор Луценко.
Держался он в стороне потому, что все остальные высокие особы относились к нему с нескрываемым пренебрежением: «громада»[12] и «просвита»[13] были в оппозиции к гетманщине и тяготели к республиканской директории, которая объявилась в Белой Церкви, под Киевом, и претендовала на власть над Украиной. Директория провозглашала Украину независимой от России — все равно какой: большевистской или антибольшевистской.
Мосье Энно крепко пожал все шестнадцать рук и шестнадцать раз приветливо произнес:
— Аншантэ![14]
Градоначальник сказал:
— Приветствовать вас, мосье, собрались именитые граждане города и представители самых влиятельных организаций земли русской. Представитель городской думы — так сказать, высшего органа местной гражданской власти — прибыть для приветствия не мог, так как только вчера я эту самую думу разогнал.
Он раскатился оглушительным хохотом, и хохот этот снова отозвался даже в переулках за пакгаузами.
Именитые граждане тоже заулыбались.
Мосье Энно на всякий случай произнес:
— Аншантэ!
