Галя улыбнулась. На этот раз ее улыбка получилась скорее жалкой, чем притворно-глуповатой. Она понимала все, что говорили между собою эти два хороших французских парня. Они сочувствовали ее несчастному положению. И Гале было стыдно притворяться перед этими добрыми ребятами. Но ей было интересно послушать, о чем же они будут дальше разговаривать друг с другом. И она решила не признаваться, что понимает. Галя взяла брынзу и хлеб и начала есть. Она и вправду была голодна, не ела с самого утра — у нее не было времени перекусить. Она откусила хлеба, брынзы, пододвинула к себе стакан с вином и сделала хороший глоток.
— Бедняжка! — пробормотал капрал. — Она и вправду голодна. Ну и проклятая наша жизнь!
Матрос, сочувственно поглядывая на Галю, заканчивал свой рассказ товарищу-капралу:
— Ну, говорил он очень долго, и все про свободу, правду, справедливость, высокие идеалы французской демократии я всякое такое…
— Точнехонько как у нас, — уныло отозвался капрал, пододвигая Гале новую порцию брынзы.
— Ну, ясное дело, — злобно сказал матрос, — подошли мы к Новороссийску, а на берегу пальба; кто в кого — нам неизвестно. Приказ — снять с пушек чехлы. Сняли. «Приготовиться!» Приготовились. «Огонь!» Ну, и огонь…
— Точнехонько как у нас, — опять уныло отозвался капрал. — Высадили здесь, сразу на марш, какая-то станция. Кто противник? Разбойники, говорят, большевики, едят людей и все такое прочее. Ну, мы и пошли… А тут еще предупреждение: офицерам дано право стрелять в каждого, кто повернет назад. Знаешь, под пистолетом офицера всякий дурак полезет вперед. Свою жизнь тоже во второй раз не найдешь…
Матрос кивнул головою и налил Гале еще вина.
— Вот-вот! А потом оказывается — большевики! Что за большевики, кто они — мы тогда еще не знали. Но видим: кровь, люди, трупы. А потом эти, как их, белые пригнали на набережную арестованных, выстроили рядами над пирсом — и в затылки из пистолетов. Так и полетели в море — кто убитый, а кто раненый, — все под воду пошли. Большевики… А поглядеть — обыкновенные рабочие или крестьяне, такие, как, скажем, ты или я…
Он внезапно прервал свой горький рассказ и опять спросил Галю:
— Ты, девочка, совсем не понимаешь по-французски?
Галя молчала, потом сказала:
— Эн пе[43].
Матрос оживился. Капрал с упреком прошептал ему:
— Вот видишь, я тебе говорил… Они же тут, возле наших ребят, научились немного понимать… Помолчи лучше, не рассказывай…
— Милые друзья! — вдруг сказала Галя и подняла на них свои глаза, в эту минуту полные слез: ее взволновал рассказ матроса, она была растрогана и уже не могла больше притворяться. — Милые друзья! — сказала она. — Я поняла все. Но не бойтесь меня: я русская девушка, и мой народ убивают наши контрреволюционеры и ваши командиры. Это они вынуждают и вас идти на преступление, провоцируют вас… Не бойтесь меня! Я только глубоко благодарна вам за ваше сострадание и ваши правдивые горькие слова…
Галя наклонила лицо, и из ее глаз капнули на грязную скатерть столика слезы. Она уже не сдерживала их.
Оба француза умолкли и окаменели. Прошла добрая минута, прежде чем они кое-как оправились.
— Фу ты черт! — сказал матрос.
— Да-а… — протянул и капрал.
Они замолчали опять, и опять надолго.
— Проклятая жизнь! — скрипнул зубами матрос.
Капрал повернулся к Гале:
— Ты неплохо говоришь по-французски. Ты не теперь научилась. Видно, знала французский язык раньше?
— Раньше, — призналась Галя. Ей нужно было как-то оправдаться перед этими хорошими людьми. — Но если бы я сразу призналась, вы прогнали бы меня, опасаясь, что я шпионка. Не сердитесь на меня. Теперь такая трудная жизнь…
— Значит, ты училась? — полюбопытствовал капрал, не обратив внимания на Галины извинения: он сразу поверил ей.
— Я училась в гимназии, — призналась Галя.
— В гимназии? — ужаснулись оба. — И… и… И стала проституткой?
Галя снова опустила глаза. Ей очень не хотелось врать, и она была большевичка, хорошо чувствующая землю, в которую бросают зерно.
— Я не проститутка, — прошептала она.
— Ну конечно, мы понимаем! — спохватился капрал. — Ты не сердись, что он так сказал… Мы понимаем — нужда, бедность, голод…
Тогда Галя посмотрела прямо в глаза обоим и сказала:
Это правда: нужда, бедность, голод, к тому же притеснения, террор — для всего нашего народа! Но я пришла сюда не для того, чтобы торговать собою, а для того, чтобы просто так поговорить с вами, с французскими матросами и солдатами. Рассказать вам о нужде, бедности, одинаковых и для вас и для нас… И о терроре, который проводят здесь ваше командование, ваши офицеры, ваши жандармы. Мы идем к вам с открытой душой и просим: не убивайте нас, наших старых отцов и наших маленьких детей, не бросайте нас в рабство! Дайте нам возможность самим строить свою жизнь, чтобы она стала прекрасной для всех… трудящихся. Не воюйте против нашей революции. Большевики не разбойники, как учат ваши офицеры. Большевики — это мы все, трудовой народ, рабочие, крестьяне, такие же, как и вы…
Она остановилась, взволнованная собственными словами.
Матрос опять сказал:
— Фу ты черт!
Капрал молчал.
Потом он глухо промолвил:
