Жанна полулежала, прислонившись спиной к кабине. Позади она видела черные контуры города. Они удалялись. Маячил лишь шпиль какого-то высокого, многоэтажного здания. Удивительная вещь: в этом доме, высоко вверху, может быть на седьмом или восьмом этаже, под самым шпилем, кто-то еще не спал, а может, проснулся рано и встречал наступающий день труда и борьбы. В темном очертании высокого дома в верхнем этаже светилось одно окно. Ярко освещенный прямоугольник как будто повис в воздухе — черное очертание дома сливалось с темным, покрытым тучами небом.
Машина пролетала квартал за кварталом, уже контуры города исчезли давно, а яркий прямоугольник освещенного окна все висел и висел между небом и землей — словно город смотрел единственным своим окном и не мог оторвать своего взгляда от черной машины, летевшей во мраке ночи неведомо куда.
Кто жил в комнате за этим окном?
И вдруг Жанне припомнилось другое окно — тоже вот так ярко освещенный прямоугольник высоко, на шестом этаже, в Москве, на Чистых прудах. За этим окном была комната ее друга. И Жанна, простившись с другом, когда выезжала сюда, на Украину, в одесское подполье, вышла на улицу ночью. Она попросила не провожать ее. Она шла и все оглядывалась на дом. И окно все светилось и светилось — будто посылало ей прощальный дружеский привет, желая счастливого пути.
Комната друга вспыхнула ярким фейерверком в сознании Жанны — каждая мелочь, каждая деталь. Большой литографированный портрет Ленина на стене, над письменным столом — фотография пожилой женщины, матери жениха, карточки невесты — Жанны… а вот и черты любимого друга…
Машина снова повернула, и прямоугольник между небом и землей — уже маленький, но все еще яркий — вдруг сразу исчез.
Может быть, это было последнее освещенное окно, которое видела в своей жизни Жанна.
Жак шепотом сказал ей:
— Жанна, нас все же везут на расстрел…
— Возможно, — прошептала Жанна. — Прощай, милый Жак…
— Прощай, Жанна… Хороша твоя страна — Франция, хороша и наша Россия…
Он придвинулся плечом к плечу Жанны, и Жанна ответила ему так же, как совсем недавно, — нет, это было уже очень, очень давно, — когда она прижалась плечом к плечу серба Славка.
Машина неожиданно остановилась. Товарищи снова накатились друг на друга. Абрам застонал — ему в контрразведке сломали ногу.
— Мужайтесь, товарищи!.. — послышался шепот юного Витека.
Охранники один за другим стали прыгать через борт кузова.
— Гаси фары! — приказал старший офицер, выскакивая из кабины.
Фары потухли. Светлая полоса впереди машины исчезла. Наступила черная темень, только вспыхивали и гасли карманные фонарики конвойных.
— Поднимайсь! — прозвучала команда.
Товарищи стали подниматься.
Глаза понемногу привыкали к темноте, и стала чуть видной местность вблизи. Машина остановилась под высокой каменной оградой. С противоположной стороны, дальше, за трамвайной линией, тоже поднималась высокая каменная стена.
Алексей узнал:
За стеной — еврейское кладбище.
Витек звонким молодым голосом крикнул:
— Господа убийцы! Вы недогадливы: ведь все мы — атеисты…
Несколько белогвардейских офицеров и французских контрразведчиков набросились на него.
Тогда великан Славко ударил одного палача головой в грудь, другого ногой в живот. Охранники набросились и на него, но он скинул их со своих могучих плеч и рванулся в сторону.
— Стой! Держи!..
Но Славко прыгнул в темноту — прочь от стены.
Загремели пистолетные выстрелы, вспыхнули фонарики, но слабый их свет вырывал из тьмы расстояние не более чем на пять шагов, а дальше темнота становилась еще чернее.
Славко сразу исчез в темноте.
Алексей и Максим тоже рванулись было бежать, но охранники уже сомкнули кольцо, и сразу несколько человек схватили каждого из них.
Звонкий голос Витека снова прозвенел в ночи:
— Смерть оккупантам! Да здравств…
Охранники кучей навалились на него и заткнули ему рот.
Разозленные тем, что один бежал, охранники начали озверело избивать всех. Втроем-вчетвером они бросались на каждого из беззащитных, связанных людей, били их кулаками, рукоятками пистолетов, прикладами винтовок. Когда кто-нибудь падал, его не поднимали, а просто топтали и кололи штыками.
В темноте ночи раздавались выкрики:
— Народ отомстит!.. Будьте прокляты!.. Да здравствует восстание! Ленин бессмертен!
Голос Жанны был последним:
— Да здравствует революция!
Потом в ночной темноте один за другим прогремело несколько выстрелов: растерзанных людей пристреливали на земле…
На рассвете, спеша из Сахалинчика на работу, рабочие консервного завода увидели на пустыре перед кладбищем трупы. Убитые были страшно изуродованы — опознать их можно было только по остаткам одежды.
Жанну Лябурб узнали по ее черным кудрявым волосам с белым клоком у правого виска…
Утром четвертого марта около морга, где лежали тела замученных, собралась толпа.
Рабочие с заводов на Пересыпи пришли колоннами. Каждая колонна несла десять венков.
Организованно прибыли студенты университета. Они тоже принесли десять венков.
Народ стекался со всех улиц.
И снова венки, венки, венки…
